Двое убитых во мраке и буре направляются к своим ледяным склепам

Они похоронили его в четверг. День и время выбрал Кевин, на улице шел мелкий дождь, и он сказал, что тот шел и в день, когда хоронили его мать. Эндрю хмыкнул, в очередной раз проглатывая ком в горле, — вот так ирония. — Как думаешь, Кев, она встретит его там? — спросил он и перевел потухший взгляд на Кевина. Никто не ответил. Никто не знал, что ответить. — Хотя там его и собственная мать ждет. Расскажет им, — Эндрю быстро вытер сухой нос ребром ладони, — как мы тут выживаем. Мелкий дождь покрывал их головы и плечи, мешал мысли со словами и превращал рыхлую землю в грязь. В жизни Нила было слишком много грязи, но Эндрю, смотря на закрытый гроб, решил, что уж теперь ничто из этого Нила не коснется. Не будет ни опасности, ни печали, ни страха, ни радости. В жизни Эндрю теперь тоже радости не будет, ее всю впитала в себя рыхлая земля, как одежда впитала капли дождя. Вокруг стало сыро и холодно, не осталось ни одной надежды согреться. Смерть одного забрала двоих. Эндрю подошел к гробу и поправил выпавшую желтую розу. На секунду показалось, что он сделает шаг и ляжет в могилу первый, а затем на его грудь опустят тяжелый гроб с телом внутри. Рене дернулась, чтобы остановить, но Кевин крепко сжал пальцы на ее предплечье, покачал головой, мол, не нужно, и она, кивнув, осталась стоять рядом. Эндрю в могилу не лег, хотя, чего греха таить, хотел до зубного скрежета. Внутри все горело и болело как никогда прежде сильно, невыплаканные слезы застревали в горле и царапали то изнутри. Слова набатом бились в висках, сердце болело, а легкие жгло обидой и злостью. Почему они? Почему он? Прошло всего пять минут, а казалось, что вечность. Эндрю готов поклясться, что без Нила теперь каждый день будет вечностью. Словно ему снова семь, снова его детская комната в доме одной из приемных семей , снова вечер, когда ужин закончился и пора готовиться ко сну. Только теперь Эндрю не страшно — теперь Эндрю никак. Весь мир в одно мгновение стал серым и пресным, а он начинал забывать цвета и вкус. Он только-только научился верить, что Нил не исчезнет, как рожденная его химической эйфорией галлюцинация, а теперь нужно научиться жить без него. Жизнь воистину имеет ужасное чувство юмора, Эндрю нихрена не смешно. Он глянул на гробовщиков поверх гроба и кивнул Мэтту — Мэтт понял все сразу. Эндрю никого не удостоил даже словом. Он грубо оттолкнул двоих мужчин от гроба, взялся за крепкие ремни с левой стороны, Мэтт взялся за них с правой, и они стали медленно и аккуратно опускать гроб в свежую могилу. Нил не должен был умирать в двадцать лет. Нил не должен был лежать в закрытом гробу под грудой желтых роз и своей клюшкой. На секунду Эндрю поверил, что если открыть крышку и встряхнуть Нила за плечи, то он проснется, состроит недовольную морду, но поднимется. Но мертвые из могил не встают, уж Эндрю-то знал это, поэтому он продолжал аккуратно опускать гроб вниз. Вниз, вниз, вниз. Так же быстро он тонул в жидкой смоле, и она заполняла его рот, нос и уши, затем заполнила легкие и сделала тело тяжелым, неподъемным, а мысли — такими же вязкими. Дно гроба тихо стукнулось о земляное дно могилы, зазвенели отцепленные ремни. Эндрю бросил их под ноги и взял лопату. Он сам сделает это. Он сам закопает гроб с телом Нила, а потом, как подобает верной и преданной собаке, сдохнет на ней же, уложив морду между букетами и свечами. Вторую лопату взял Кевин. Его дорогой пиджак остался в руках Аарона, он закатал рукава и в точности как Эндрю стал бросать землю сверху на гроб. Реальность происходящего все еще трещала по шву и ощущалась битым стеклом под одеждой. Но Эндрю как нельзя ясно осознавал реальность, видел все так четко, что хотелось блевать. Они справились за полчаса. Понадобилось всего полчаса, чтобы закопать человека, которого Эндрю не надеялся найти за целую жизнь. Он так крепко сжал челюсть, что на лице заходили желваки. Он не плакал, когда умерла Тильда. Он не плакал, когда понял, что Дрейк умер навсегда. Он не пролил слез в больнице с Прустом. Он не плакал и сейчас, но в отличие от всех остальных дней и поводов, сейчас Эндрю знал, что никаких слез не хватит, чтобы оплакать эту потерю. А как бы люди оплакивали потерю солнца? — Держи, — произнес Кевин и сунул в руки Эндрю бутылку Джонни Уокер. Эндрю крепко сжал пальцы на горлышке и только тогда заметил, что все Лисы, их тренер, командный врач и психиатр по очереди передавали такую же бутылку. Все они делали по глотку в память о Ниле Джостене, номере десять. Скорбь оказалась горькой на вкус, даже виски не мог перебить эту горечь. Эндрю пытался сделать это изо всех сил. Он остался у свежей могилы один. Дождь не усиливался, но и не думал прекращаться. Небо было таким серым, что казалось, будто бы оно будет теперь таким всегда. Эндрю бы в это охотно поверил. Он сделал глоток из бутылки и уселся на мокрую землю, одежда тут же стала сырой и грязной. Ему это не волновало. Он пялился на имя на табличке. В груди стало тесно и больно. Эндрю казалось, что его сердце разбилось, и внутри стало тесно из-за вытекшей крови. Он поджал ноги к груди, обхватил их руками, по щеке скатилась соленая капля. — Ты слишком долго спишь, Нил, — сказал Эндрю тихо и сделал еще один глоток, а потом повернулся и лег на спину так же, как Нил лежал в своем гробу. Он уставился в серое небо. — Вот теперь что ты будешь видеть каждый день, да? Не надоест вид? Мне бы надоел. Эндрю прикрыл глаза и сам не заметил, как задремал. Лишь перед тем, как впасть в беспокойную дрему, он подумал о том, как было бы хорошо не проснуться. Впервые в жизни Эндрю Миньярд, человек, в чей карте было сказано о тяге к саморазрушению, вправду захотел умереть. Шрамы под повязками ныли и чесались. Темнота и вечность еще никогда не были так притягательны. За окном была глубокая ночь, когда Кевин и Аарон проснулись от возни. Кевин хлопнул ладонью по выключателю около кровати, комнату залило желтым светом лампы. Эндрю стоял около шкафа и вытаскивал из него по одной вещи, смотрел на нее, качал головой и бросал на пол. Рядом с ним была уже целая куча вещей, а полки в шкафу остались полупустыми. — Что ты делаешь? — спросил Аарон, свешивая ноги с кровати. — Ему холодно, — сказал Эндрю и сунул руку, чтобы достать оранжевую футболку с номером десять и тоже бросить ее на пол. Это было не то, что он искал. Кевин и Аарон переглянулись и покачали головой — никто из них понятия не имел, что Эндрю задумал. Они проследили за его движениями, те были решительными, четкими, и не оставалось сомнений в том, что он знал, что делает. Кевин поднялся с кровати и подошел к нему. — Эндрю, что случилось? — Ему холодно, — повторил Эндрю. В голосе слышалось раздражение тем, что Кевин ничего не понял с первого раза. Кевин потер глаза. — Кому холодно? Эндрю достал пару футболок, пару джинсов и тоже бросил их на пол. Он искал другое и начинал злиться из-за того, что не мог найти так долго. Каждая секунда промедления была непозволительной тратой времени. — Нилу. — Эндрю, — выдохнул Кевин и попытался остановить Эндрю. В грудь ему тут же уперлось острое лезвие. Кевин сглотнул, убрал руку и поднял их, показывая, что не собирается больше касаться. — Эндрю, ты пьян. Но Эндрю не был пьян. От выпитого сейчас пьяным был бы любой человек, даже Кевин, но не Эндрю. Кевин продолжил: — Эндрю, ему уже не может быть холодно. Он... — Он всегда мерз, — перебил его Эндрю. — Ты помнишь, Кевин? Ты, — громче произнес он, — помнишь? — Помню, — шепотом ответил Кевин. — Эндрю, я тоже потерял друга. Эндрю усмехнулся в первый и единственный раз. Друга. Кевин потерял друга, бедненький. Только Эндрю потерял не друга. Эндрю потерял целое небо над головой, потому что глаза Нила были такого же цвета. Он убрал нож и схватил Кевина за ворот футболки, а потом с силой оттолкнул. — Тогда не мешай мне, — произнес он и продолжил рыться в шкафу. Он доставал и бросал вещи на пол до тех пор, пока не нашел любимую толстовку Нила. Она была черной и застиранной, но мягкой и удобной. Она всегда была теплой, ведь нагревалась от тела Нила, и неизменно пахла им. Сейчас Эндрю чувствовал только запах порошка. Ему стало страшно, что однажды он забудет, как сладко и пряно пахла кожа Нила. Ведь теперь все, что у него осталось, это воспоминания, и в них хотелось укутаться так же, как Нил укутывался в свою толстовку, когда они были на крыше. Эндрю прижал ее к себе и по-детски уткнулся носом в мягкую ткань. Он привез толстовку на могилу. Нилу наверняка очень холодно под землей. Он там совсем один в полной темноте. Эндрю, стоя в его ногах и все еще прижимая к груди толстовку, прикидывал, сколько времени у него уйдет, чтобы раскопать могилу и лечь рядом, чтобы согреть. Но нельзя было тревожить такой крепкий сон, ведь Нил так редко спал спокойно и без кошмаров. — Надеюсь, тебе снится море, — сказал Эндрю тихо. Он выбросил все цветы и свечи, которыми Лисы и фанаты обставили могилу за пару дней, оставил только бутылку виски, пачку сигарет и зажигалку. Каменную плиту с именем и датами сделали очень быстро, Кевин с Ваймаком постарались. Тогда они спорили, какое же имя все-таки написать: Натаниэль Абрам Веснински или Нил Джостен. Они спорили так сильно, что у Эндрю разболелась голова, и он поднялся с дивана в тренерской и, подойдя к столу Ваймака, ткнул пальцем в имя Нила Джостен. — Он распрощался с Натаниэлем, — только и сказал он, а потом уехал обратно в Лисью башню, где уснул на кровати Нила до следующего утра. В ту ночь Нил в первый и единственный раз приснился Эндрю. Он стоял на краю крыши и говорил, что теперь у Эндрю не получится столкнуть его вниз. Даже во сне Нил был таким живым и теплым, что можно было почувствовать запах шампуня и пота с его волос. Эндрю сделал шаг вперед, затем еще несколько, но как только между ними оставалось не больше вытянутой руки, Нил сделал шаг назад и, расправив руки, полетел вниз. Лисы не умеют летать. Эндрю проснулся на рассвете в холодном поту и с жгучей болью в груди, его стошнило желчью и водкой, но даже так не стало легче. Он смирился, что легче уже никогда не станет. Эндрю продрог. Ночь была непривычно холодной, ветер забирался под одежду и кусал бледную кожу. Эндрю не думал о себе, он думал лишь о том, что Нилу холодно. Его Нилу было очень холодно, и он опустился на колени около его могилы и аккуратно положил толстовку поверх земли, словно укрывая. Рваный вдох вырвался из груди. Эндрю облокотился спиной о каменную плиту и запрокинул голову. Камень холодил затылок. — Дождись меня, ладно? Я притащу маркер и нарисуешь на мне гребаную карту. Ты ведь... Ты ведь так этого хотел. Ответ не было. Ответа не могло быть. Эндрю прикрыл глаза. — Чего ты молчишь, а? Я почти привык к тому, что твой рот не закрывается, а тут молчишь. Камень грелся от тепла тела Эндрю. — Я скучаю по тебе. Без тебя здесь так холодно, Нил. Эндрю наклонился и уложил голову на толстовку Нила там, где под слоем ткани и плоти, будь Нил живым, билось бы его сердце. В эту ночь звезды светили необычайно ярко.