венок

Небо окрашивается персиково-розовым. Кровавые разводы раскаленного солнца посередине. Стоит этот самый май, которому суждено стать последним, но никто об этом, пока что, не знает. «Пока что» — тут ключевое звено. У Годжо яркая улыбка. Даже ярче пресловутого солнца. Он склоняет голову набок, приспускает свои дурацкие очки и смотрит бесконечностью синевы, в бездонную черноту напротив: — Мы сильнейшие, — шепчет он. — Сильнейшие, — скребет глухим эхом в горле. На губах привкус губ Сатору. Сугуру глотает рвотную желчь на корне языка и пока не думает о том, что медленно умирает. Его великая любовь в самом разгаре и она точно спасет от большого несчастья. Вот, как это начинается. * Вот, как это начинается. Толпа людей, косяк пестрых рыбок, аквариум социума, а Годжо буквально у м и р а е т перед этим дурацким KFC посреди гидры человечества. Его сердце вырвано из груди и он впервые чувствует, как все рушится и постепенно летит в тартарары. Контроль, просачивается сквозь его пальцы густой лентой шелка, что обращается в песок времени, которого у него нет. Гето печально улыбается напротив: — Ты сильнейший, потому что Годжо Сатору? Или Годжо Сатору, потому что сильнейший? На кончиках пальцев дрожит, пузырится, бежит, но так и не формируется проклятая энергия. Рыдания глухой болью распускаются ликорисом в груди. Яд ответа плавит сознания и асфальт под ногами. * Яд ответа плавит сознание и асфальт под ногами. Мегуми — от горшка два вершка. Устал заранее и по праву рождения, с таким непутевым папашей почти не удивительно. Цумики — ласка и кошачья поступь, она жмется к брату щекой, а ее волосы растопленный шоколад, водопадом рассыпаются по плечам. — Он умер? — стоит на своем мальчик со взглядом Зенинов, а Сатору ответов, кот наплакал и те застряли между «да» и «пизда». — Скорее продал вас, — Годжо опускается на корточки, а по ощущениям падает в невесомости. Никто не объяснял, как быть настоящим мальчиком, а его компас человечности и нормы сошел с ума неспешно и играючи, можно было бы заметить, но… Даже имея шесть глаз, слепых пятен не избежать. * — Даже имея шесть глаз, слепых пятен не избежать, — Сугуру пожимает плечами, его религия — его же облачение. Шелк тканей и немое обожание семьи и культистов, вы не подумайте, это не самолюбование, а банальная констатация фактов. Нанако расцвела на манер диковинного цветка и Мимико потянулась за ней несмелым подсолнухом. Он обнимает девочек за плечи, запечатляя невесомые поцелуи в висок, подталкивая их вперед. Мир должен быть у их (шаманов) ног и Сугуру постарается сделать все, от него зависящее, чтобы они ни в чем не нуждались. В конечном счете, дети — это самое ценное, что есть у этого будущего. * В конечном счете, дети — это самое ценное, что есть у этого будущего. Сатору ловит испуганный взгляд Юты. От него фонит настолько сильно, что кожа вибрирует. Оккоцу — затравленный, хрупкий словно фарфор. Или же он сам так считает. Он думает, что он единственная чашка в разбитом сервизе на двоих. Пальцы Рики оплетают его сутулые плечи, а Годжо думает, что однажды этот мальчик будет смотреть на мир с широко открытыми глазами. — Не бойся, они сами, кого угодно могут по стенке раскатать. Парнишка смеется скорее рефлекторно, делая шаг другой вслед за новым сенсеем. * Парнишка смеется скорее рефлекторно, делая шаг за новым сенсеем. Итадори — звездочка на небосклоне шаманского мира, по скромному мнению Сатору и черная дыра человечества, что разрушит весь мир, по мнению верхушки. Юджи по собственным ощущениям золотистый смех, бурлящие в вишневой газировки пузырьки и недюжая сила и энергетика сносящая все на своем пути. Как ментальную ядерную зиму Фушигуро. Тот плавится на летнем солнце атомной весны и не признает ни под каким углом, что между ним и Итадори вспыхивают искры, что зажигают звезды на небе и между ними есть нечто большее, чем расстояние в две комнаты и пару слоев одежды. Но об этом Сатору Годжо молчит. * Но об этом Сатору Годжо молчит… Незнакомец, что натянул кожу Гето на манер перчатки, треплется его голосом будто ростовая шарнирная кукла. Пахнет Сугуру, говорит как Сугуру, но… это не Сугуру Гето. Он играется с его сознанием жонглирую фактами улыбаясь развязывает медицинские нити на черепушке, приветливо демонструя отвал башки вне контекста. — Был бы рад поболтать еще, — наигранная печаль в родном голосе.- Но пора прощаться. Закройся. Стены куба неспешно смыкаются над головой, смутное беспокойство скребет кошачьими когтями сознание. Чужак улыбается, он тянет больше первый слог имени Годжо, а Сугуру всегда урчал, будто огромный кот — последние. Тьма затапливает безысходностью. * Тьма затапливает безысходностью. Итадори во всем этом тонет, непроизвольно запрокидывая голову и ища поддержки. Нет, правда, это не отчаяние, пока что — точно. Мерный огонь света, трепещет в усталой груди. Мегуми ведет затекшими плечами, имя Кугисаки виснет между ними невысказанной болью. О Сатору никто не говорит, как о мертвеце. Либо хорошее, либо никак. И почему-то все выбирают тактику «никак» от этого мурашки по коже. Юджи моргает медленно-медленно, пока карикатура чужого рта расплывается на щеке. — Утешай себя пацан, — Сукуна горечь полыни и язва, что отравляет существование. — По итогу, ты хотя бы не один. * По итогу, ты хотя бы не один, — шепчет уставший разум на периферии и Мегуми что-то в этом не уверен. Он повторяет себе эти слова по кольцу пока они не теряет смысл, пока сам Фушигуро не теряет из виду каждую букву, что рассыпается осколками по полу. Маки смотрит тяжело и осуждающе, взваливая тяжелую ношу ответственности за клан Зенин. — Ты должен, — обязан. Так нужно. Так надо. Мигрень кольцом сдавливает виски до слез. У Фушигуро под веками образ неизвестного, шрам на губах, смешок из глубин ада, голос, что казался смутно знакомым, будто целую вечность назад. — Фушигуро, не Зенин, — ехидство что доносится из могильной сырости, кровь стекающая по виску. — Неплохо для тебя. * — Неплохо для тебя, — смертельная миграция на пороге, Сибуя за плечами. Юджи не спит вторые сутки, хотя раньше мог уснуть хоть посреди проезжей трассы и это были бы проблемы водителей, как его объезжать, а не проблемы Итадори. Сукуна, разум его скребет когтями, насмехает, как тогда с Махито. На соседней половине кровати свернувшись калачиком спит Фушигуро. У него сон тревожный и чаще прерывистый. Он просыпается разбитым, его голова — клочья мыслей, вечно кипящий мозг, он взвалил на себя гораздо больше, чем может принять и… — Неплохо для тебя, отхватить такого, как он, — у Двуликого подтекст величиной с Марианскую впадину и в его словах не двойное дно, там скорее его не наблюдается. Фразы без дна… Юджи закрывает глаза гоняя в голове цифры. Раз, багровое небо несвершившихся ошибок. Магистрал: /В аэропорту, за стеклом…/ Небо окрашивается персиково-розовым. Вот, как это начинается. Яд ответа плавит сознание и (асфальт под ногами). Даже имея шесть глаз, слепых пятен не избежать (и к двадцати восьми это пора понять) Годжо моргает. — В конечном счете, дети — это самое ценное, что есть у этого будущего. /Гето салютует ему бутылкой воды с пластикового кресла. / (Мегуми скользит по гладкому полу зоны ожидания.) Парнишка смеется скорее рефлекторно, делая шаг другой вслед за (новым) сенсеем. Но об этом Сатору Годжо молчит. (Воспоминания о жизни, водка со льдом и перцем, он моргает) Тьма затапливает безысходностью. — По итогу, ты хотя бы не один. — Гето — буря в стакане наваливается его плечо, обжигая дыханием щеку. (Глаза под очками позорно слезятся) — Неплохо для тебя, — вторит Мегуми чужими словами, рассматривая широкоплечую фигуру в конце бесконечного-вечного коридора в лучшую жизнь. Раз, багровое небо несвершившихся ошибок. ((Вдалеке зажигаются звезды надежды). /самолет взлетает/