Вторник

***

      Рэй покончил с собой вечером вторника. Он спокойно отсидел пятницу в доме моей матери, мы неловко болтали об его университете возле неё, пока та подогревала нам пиццу. Он ездил со мной в субботу на озеро, мы решили остаться там на ночь, поставили палатку и разожгли костёр возле берега. Он долго прощался со мной ночью воскресенья, перед тем, как я уехал обратно в кампус. Он вышел на учёбу в понедельник, днём написал мне, что самый тяжёлый день недели позади и всё налаживается.       Я приехал к нему домой во вторник. На часах было ровно десять вечера. Я поднялся на пятый этаж, посмотрел на мигающую лампу около лестниц, подошёл к двери, не стал стучаться, знал, что он зависает за медицинским исследованием для сдачи. Я открыл дверь своим ключом, поставил горячий шоколад на тумбу с бумажными заметками, разулся, снял куртку и кинул её на пол. Я хотел наброситься на него сразу же после того, как пройду в его комнату, поэтому отнёс бумажные стаканчики с горячим шоколадом на кухню, чтобы после крепких объятий с ним сразу пойти туда.       Я зашёл в комнату и увидел Рэя лежащим на полу.       Помню, как прокричал что-то глупое. Не знаю, был ли это упрёк по поводу того, что он встречает любовь всей своей жизни в такой странной позе или шуткой, что он, с его выкрашенными в красный цвет волосами, так распластавшись по полу, похож на морскую звезду.       Помню, что я простоял так перед ним минут тридцать. На лице Рэя была улыбка, глаза были закрыты, алые пряди были мокрыми. Я крикнул его имя. Так громко, что сам упал. Но Рэй не отвечал.       Помню, как лёг рядом. На его теле не было ни единого следа. Кожа стала гладкой и чистой, но белее обычной и холоднее в несколько раз. Он не обнимал меня, не прижимал к себе и не дышал. Я не плакал.       Тогда в дверь постучали. Не услышав ответа, женщина прошла внутрь. Кажется, она искала Рэя, чтобы взять с него ежемесячную плату за квартиру. Она зашла в комнату и кинулась к нему молниеносно. Проверила пульс, позвонила в службу спасения и попыталась поднять меня на ноги. Её старания не увенчались успехом, я не моргая смотрел в потолок, прижавшись головой к Рэю.       В тот вторник я умер вместе с ним.       Я не хочу вспоминать всю эту волокиту после. Множество людей, машина скорой помощи, снятие показаний, транспортировка тела, встреча с его строгим отцом, прощание и похороны. С тех пор, как я произнёс его имя, я не говорил больше ни слова. Я писал доклады детективу, общался с матерью по переписке, прислал письмо с объяснением ситуации в свой университет, но не издал ни единого звука. Мне был выдан академический отпуск, я был отведён к специалисту, прорабатывающему «вещи» в моей голове, мать смотрела на меня и плакала, а я не мог ответить ей ничем, кроме пустого взгляда.       Однако время продолжало течь.       На пятый день его отец связался со мной и извинился, сказав, что был не прав. Он приехал ко мне утром следующего дня, отдал мне несколько добрых слов и крепкие объятия. Рэй не приложил ни прощальной записки, ни чего-то, напоминающего о нём. Я стал единственным в этом мире, что после него осталось.       Прошла неделя, я сидел в кабинете мозгоправа и в абсолютной тишине рассматривал еле заметный силуэт в углу комнаты. Казалось, будто больше я не имел права говорить.       Спустя сутки я пришёл на могилу Рэя и простоял там всю ночь. Я мог спасти его, приехав на час раньше. Я не успел. Память о нём лежит под землёй, в доме его отца и в моей голове. На часах полночь. Вторник.       Реальная жизнь стала помехой. Я лишь вспоминал, как мы были счастливы. Каждый раз, когда я заставлял себя встать с кровати и поесть, я заходил в ванную, где обычно мылся, где Рэй подолгу сидел и ждал меня возле раковины, рассматривая свои зелёно-жёлтые лисьи глаза. Пока я принимал ванну, он разговаривал сам с собой, позволяя мне слушать. Рэй рассказывал о том, что хочет стать доктором, который будет спасать чужие жизни. Он повествовал про свою мать, уехавшую на другой конец страны в поисках счастья. Он спрашивал меня, хочу ли я, чтобы он забрался ко мне в душ прямо в одежде. И моего ответа не требовалось, Рэй знал, что я согласен. А я знал Рэя, отводя взгляд от его тела. Я боялся, что увижу там очередной шрам, оставленный «по случайности». Они все испарились с его тела, когда он умер, но, до тех пор, Рэй медленно погибал рядом со мной. Я плакал каждый раз, когда думал об этом. Мы вместе ходили к психотерапевту, я был рядом с ним, когда он покупал себе успокоительные, я всегда был неподалёку, чтобы никто из нас не остался один.       Я был обязан его спасти.       Рэй любил меня и ненавидел себя. Он никогда не понимал, почему я плачу, видя порезы на его бёдрах. Пусть Рэй был выше меня, я ловко и незаметно осматривал его сверху донизу, всегда находя новую ссадину. Я не отчитывал его, не кричал и не шантажировал, я плакал и боялся.       Но Рэй любил меня больше своей жизни. Он всегда говорил, что ничего страшного в мире не существует. Он крепко обнимал меня и закрывал мне глаза, пока мы курили возле открытого окна.       Однажды он сказал мне, что виноват в том, что я плачу. Я почти не обратил на это внимания. Я сидел на соседнем сидении его старой чёрной машины, слушая музыку в наушниках. Я переспросил его, что он только что сказал, а потом молча заплакал.       Мы часто катались на его машине. Он возил меня на выставки, мы ездили погостить к моей матери, один раз мы чуть не съехали на ней в речку, когда он рассмеялся с моей шутки и отвернулся от дороги, а после целовались, лежа на капоте.       Рэй всегда сравнивал меня с Эриком Сати, рассказывал о том, как этот французский композитор похож на меня своей манерой. Я не понимал его. Мне казалось, что с моим характером я больше похож на Эрика Картмана, такого же одноименника, но более забавного. Тогда Рэй начинал читать мне лекцию, он говорил про то же самое, но всегда подкреплял сказанное новыми фактами. Сати был эксцентричным, всегда для всех удивительным человеком, так Рэй описывал мне меня. Иногда он подавал мне сигарету со словами «Курите, мой друг, иначе…», цитируя этого французского музыкального реформатора, а потом резко выдёргивал её из моих зуб и продолжал фразу: «…Другой будет курить вместо вас».       Мне нравилось в нём всё. Начиная от его родинок по всей его спине, волнистых красных волос и глаз, отдающим золотым под солнцем, до всей глубины его души.       Рэй никогда не унывал. Я не помню ни единого случая, чтобы он встретил меня без улыбки. Как бы плохо не было ему, он отдавал всего себя мне. Вытирая мои слёзы раз за разом, Рэй не позволял плакать себе. Он не говорил этого вслух, но, я знаю, он считал, что его грусть может опечалить меня. Поэтому Рэй всегда был счастлив, и чтобы он был весел подольше, я старался всегда быть рядом.       Перед тем вторником, я ехал к нему именно с этой мыслью. Тогда Рэй шёл на поправку, всё больше открывался психотерапевту, принимал успокоительные на постоянной основе и радовался каждой мелочи. Кажется, перед своей смертью он сделал всё, что хотел.       Но Рэй оставил меня в самый лучший момент моей жизни.       Только спустя месяц, пытаясь убрать комнату, я обнаружил его маленькое письмо, подложенное мне в карман штанов в нашу последнюю встречу.       Я долго не открывал его, ходил вокруг да около, а когда со злостью разорвал печать и начал читать, впервые за всё это время заплакал. Рэй писал, как ему важно быть рядом со мной, своим аккуратным почерком он выводил слова о том, что я являюсь лучшим, что с ним происходило. Он благодарил меня за то, что я подарил ему не только любовь, но и долгожданное спокойствие.       Рэй написал, что был счастлив рядом со мной, что хочет уйти счастливым и не стал прощаться, сказав, чтобы я оставался таким же весёлым, оставив лишь своё имя в правом нижнем углу.       Это письмо покоилось в моих руках до следующего вторника. Я безостановочно рыдал, прижимая его к себе. Я открыл рот лишь для того, чтобы произнести его имя вновь. Так тихо, что сам уснул. Наутро я читал письму лекции об Эрике Сати, прогуляв все те, которые были в университете. Я раскуривал сигарету за сигаретой, предлагая трём буквам в правом нижнем углу покурить со мной. Я целовал бумагу, впитывая в себя не столько запах чёрных точек в конце каждого предложения, сколько аромат Рэя.       Не знаю, была ли это первая галлюцинация.       Вскоре, помимо этого случая с обонятельной, подключились и визуальные. Я видел его в зеркале за собой.       Подходя к нему, я недолго перебирал свои тёмные волосы, смотрел в оледеневшие глаза, а после разбивал зеркало вдребезги. Я не заболевал, не сходил с ума, я перенастроил себя на то, что хочу видеть.       Но здравая часть старательно отрицала это.       Именно поэтому я возвращался к зеркалу раз за разом. Сначала там был только я, потом Рэй становился за мной. Я долго разглядывал его улыбающееся лицо, вытирал слёзы и улыбался сам. А в следующее мгновение кулак вновь отправлялся в зеркало. Оно распадалось на мелкие кусочки, я падал на колени, смотрел на кровь на своих руках, собирал осколки и шёл покупать новое.       Так происходило ровно до тех пор, пока я не стал ощущать нежные прикосновения и чужое дыхание позади. Так стало легче.       Три вторника спустя я наконец вышел на учёбу. Я впервые заговорил, когда возвращался с лекции по философии. Мать позвонила мне в районе шести вечера, я поднял трубку, поздоровался с ней, поблагодарил за пиццу, оставленную под моей дверью, спросил как она себя чувствует, поболтал с ней об интересной вакансии дизайнера, которую предложил мне однокурсник, сказал, что уже дошёл домой и положил трубку. Я чувствовал, как её голос сорвался на плач под конец. Тогда она наставила мне, чтобы я обязательно приехал к ней на днях, произнесла еле слышное спасибо за то, что услышала от меня хоть слово за всё это время, и пожелала спокойной ночи. А я, открыв дверь, ринулся в ванную, встал напротив зеркала и очутился в объятиях Рэя.       Он был счастлив, счастливым должен был оставаться и я.       Я вытирал свои слёзы сам, перечитывая письмо каждый вторник. Тяжесть в груди сменялась радостным трепетом, стоило посмотреть в глаза Рэя позади себя.       Он любил меня больше жизни и ненавидел свою собственную так сильно, что не переставал улыбаться. Улыбаться должен и я.       Я завёл много новых знакомых. Те и представить не могли, почему я всегда весел. Я искренне ухмылялся, придя на последнюю сессию к мозгоправу. Я убедил её в том, что моя жизнь налаживается.       Рэй встретил меня по приходе домой и сказал, что я молодец.       Я не смог его отпустить.       Рэй стал неотъемлемой частью жизни. Он провожал меня на учёбу, желая хорошего дня, шептал мне на ухо, как любит, когда я не мог заснуть, рассуждал о простой рутине, в то время как я молча сидел в душе и ждал, пока он запрыгнет ко мне. Я закрывал глаза и почти оказывался рядом. Так же, как прежде.       Мне не хотелось ничего, кроме как быть с ним. Я знал про него всё и даже больше, он видел меня так, как не посмотрит на меня никто. Поэтому, я внушил себе, что всё осталось так, как было.       И больно больше не было. Рэй был со мной, я был счастлив. Рэй был счастлив всегда.       Шли долгие месяцы, наполненные спокойствием и умиротворением. Я сдружился с ребятами с моего курса, мы вместе проводили вечера в баре неподалёку от моего дома. Я ездил к матери каждые выходные, мы вместе готовили пиццу, а потом шли смотреть юмористические шоу. Я слушал музыку в машине Рэя, которую тот оставил мне. Я курил, разговаривал сам с собой, шутил его шутки, разъезжая по городу на чёрном старом авто ночами напролёт.       Я перестал плакать по вторникам, стёр из своей памяти воспоминание о холодном теле, лежащем на полу. Для меня Рэй был жив.       Я пришёл на его могилу в дату смерти и с улыбкой посмотрел на свои руки. Следы порезов, оставленные из-за разбитых зеркал, почти зажили. Я прошептал его имя, попрощался с его отцом и поехал домой.       Тогда, Рэй впервые сказал мне, что я обязан жить дальше.       Я смотрел в его лицо и вновь плакал. Голос в голове повторял мне, что его больше нет. Может именно в тот момент я впервые понял, что Рэй окончательно мёртв.       И я вновь стал бояться. Я не хотел, чтобы Рэй пропадал, но его силуэт, успокаивающий меня каждую ночь, начал тускнеть. Изо дня в день он хвалил меня за каждую мелочь, которую я делал. Он был таким же, как прежде, но будто готовил меня к чему-то, поддерживая всё больше.       И вправду, Рэй постепенно исчезал. В первое время я вернулся к тому, с чего всё начиналось. Я осознавал неизбежность, замкнулся в себе, перестал разговаривать. Я сообщил всем, что заболел чем-то очень серьёзным, подделав справку из клиники.       Два года я провёл на домашнем обучении. Мать беспокоилась, но я не говорил с ней. Друзья ломились ко мне домой, но я не отходил от зеркала ни на минуту. Рэй появлялся в отражении всё реже, с каждым разом обнимая только крепче. Мне действительно стало одиноко. Коротко извещая и мать, и друзей о том, что я не в настроении, все свои дни я проводил за тем, что сидел в ванной и ждал его. Я закрывал глаза, вытирал слёзы, погружался в своё воображение и вновь отдыхал с ним в палатке на берегу озера.       Рэй говорил мне, что это не то, что делало бы его счастливым, поэтому, сквозь истерики, я улыбался. По его просьбе я шёл учиться, я рисовал без остановки, а потом вновь припадал к его письму. Буквы там уже потёрлись, но я помнил всё содержание наизусть. Повторяя его себе раз за разом, я наконец засыпал на холодном полу.       Лето и осень я провёл взаперти у своего сознания. Рэй внушал мне понимание того, что мне нужно жить, развиваться и открываться миру. Я постепенно привыкал к тому, что он с заботой оставляет меня вечером, не ложась ко мне в постель. Рэй был слишком добрым для того, чтобы ему не верить. Он стал внутренним голосом, которому я был обязан доверять.       Зимой я устроился на работу. От Рэя почти ничего не осталось, мои друзья вновь увиделись со мной после первого рабочего дня. Я рассказал им всё, что Рэй бы хотел, чтобы я рассказал. Всю ту правду, которую не услышала бы ни мать, ни мозгоправ. Они поддержали меня, ту ночь я провёл в широкой компании за кружкой горячего шоколада. Проснувшись на утро, я заметил мягко улыбающегося Рэя напротив. Он всё ещё был рядом, готовясь отпустить меня в самостоятельный путь.       Я приходил домой с улыбкой и рыдал с ней же. Я встречался с матерью и нежно обнимал её, говоря, что на этот раз всё точно будет хорошо. Друзья всегда были неподалёку, они научились читать моё настроение по глазам, я плакал им в плечо и они вытирали мои слёзы.       В конце весны я перевёлся в другое отделение. Я начал рисовать эскизы и, при помощи друзей, продвигать их в массы. Совсем скоро мне открыли кабинет, а рассмотрев во мне молодой талант, на выставки рвались многие знаменитые люди.       Работы было навалом. Я вырос, весь погрузился в работу. Всё моё жилое помещение из бардака и следов окровавленных осколков на полу в ванной превратилось в огромную творческую студию. Бесчисленное количество образов и упорных ночей, проведённых бок о бок с полотнами всех размеров, приносили не только неплохой доход, но и возможность забыться. Каждый раз я отсылал матери все деньги с извинениями, что посмел пропасть на столь долгий период времени. Я решил возить своих друзей по стране, меня приглашали на показы в качестве профессионального модельера.       Всё время я был настолько погружён и отвлечен работой и друзьями, что не сразу заметил, как Рэй начал появляться только по вторникам.       Однажды, пока я давал короткое интервью какой-то девушке, я заметил его в толпе. Не выдержав, расплакался прямо посередине показа. В истерике убежав в гримёрку, закрыл дверь, сел напротив зеркала и стал ждать. Рэй подошёл сзади и мягко положил руку на плечо. Он улыбнулся и сказал, что у меня всё получится.       И я был счастлив.       Взяв себя в руки, вернулся обратно. Извинившись, продолжил выступление, после подоспели и друзья, давшие мне не только салфетки, но и успокоительные. Приглашённые мной на мероприятие журналисты оказалось понимающими людьми, спустя сутки, ни одного скандального заголовка не виднелось ни в одном из издательств.       Я стал прогрессирующей звездой, никак не брошенным беднягой, пытающимся пережить самоубийство своего парня.       Всё начало по-настоящему налаживаться только спустя пол года. Зима обещала быть холодной, с парой революционных идей, мне удалось ворваться в высокие ряды.       Тогда я и встретил его, опытного продюсера из Франции, что старше и выше меня как возрастом и ростом, так и по статусу.       В то время мной интересовались многие личности. Скупая мою одежду, те пытались привлечь к себе внимание и начать сотрудничество. Я узнавал об этом всём от своих секретарей, получающих письма. Их привлекал мой эксцентричный новаторский подход, моё абсолютно невинное прошлое. Для них я был чистым листом, с которого очень легко сгрести деньги.       И вправду, на мне не висело никаких пороков. Все свои деньги я отдавал либо матери, либо на благотворительную помощь людям с психологическими заболеваниями. Чёрными делами не промышлял и связей ни с кем не имел.       Тот продюсер стоял выше всех, именно его имя мне пришлось узнавать самому. Наверное всё потому, что он интересовался мной как личностью. Пришлось прочитать про него целую статью перед тем, как принять приглашение о встрече.       Я приехал на такси в элитный район к семи вечера. Винсент оказался таким, как я его и представлял. Холодный, отстранённый, строгий и саркастичный, он был противоположностью меня, противоположностью Рэя. И всё-таки, именно ему я дал шанс.       Вечером вторника я сам предложил ему официальный контакт. Сидя в люксовом ресторане, я старался объяснить ему суть обязанностей и прав, уготовленных каждой стороне, пытаясь не испепелить взглядом его голубые бриллиантовые глаза, сосредоточенные на моём лице. Те смотрели сквозь узкие белые очки, резонируя со столь тёмными каштановыми волосами, отдающими глубоким синим.       Но Винсент меня и не слушал. Он подписал договор не глядя, за весь вечер ни разу не заговорив о работе. Он оплатил счёт, нагло перешёл на личную беседу, не аккуратничая и не боясь меня спугнуть, как делали остальные. Я сидел весьма уверенно, закурив дешёвую сигарету как ни в чём не бывало.       Меня привлекла его открытость и искренняя заинтересованность. Он предложил подвести меня до дома и я согласился. Винсент усадил меня в дорогую спортивную машину и спросил, где я живу. Я называл свой адрес, за всё время я ни разу не переехал.       Мы очутились в старом районе, я был счастлив наконец поговорить с кем-то, кто ничего от меня не требует.       Кажется, я окатил его влюблённым взглядом намеренно, когда он, посмотрев на мою старую чёрную машину, подметил, как потрясающе она выглядит.       Не знаю, кто из нас полез к друг другу первым. Винсент снял свои прямоугольные очки, отстегнул ремень, вмиг выключил своё авто, телепортировался к дверце, открыл её и силой вытащил меня из салона. Я был не против. Даже крупнее меня в два раза, Винсент ни разу не сделал мне больно. Я провёл его до своей квартиры, ворвавшись внутрь, мы стали медленно продвигаться к спальне. Я приглушил свет, он покрывал поцелуями всю мою шею, пока я, повиснув на его руках, снимал с него одежду. Меня позабавило то, какое облегчение он испытал, когда я сорвал с него рубашку. Он напирал с особым рвением, но в его глазах не читалось плохого умысла.       Винсент был строже, грубее и намного угрюмее чем тот человек, что улыбаясь стоял за ним.       Тогда Рэй, кивнув головой, и сказал мне прощай.       Он исчез, а я вмиг разрыдался. Винсент окаменел на мгновение, а после, подхватившись, быстро натянул свои брюки и сел рядом. Я уткнулся в его шею и прорыдал всю ночь. Винсент вытирал о себя мои слёзы, прижимал ближе и даже не подумал о том, чтобы сбежать и оставить меня одного. Как бы слабо не был выражен его эмоциональный интеллект, я прекрасно слышал его тёплое дыхание и слова, которые проговаривали мне, что, что бы не приключилось, всё будет хорошо.       Утром среды я проснулся в объятиях Винсента. Мне было стыдно, страшно и непонятно, как объясняться. Хотелось извиниться и забыть всё это, но он лишь встал, принёс мне воды и спросил, не болит ли у меня голова. Я попросил его лечь рядом, а он, зачем-то, согласился. Ночью в истерике я рассказал всё почти незнакомому мне человеку, но тот и глазом не повёл в сторону выхода. Заказав еду, Винсент по собственной воле прожил со мной неделю, а на следующий день, пока я спал, он снял все зеркала в доме и быстро ретировался, оставив мне записку, где написал что сделал это «от греха подальше».       Тогда я был один, но рассмеялся.       Прислав мне сообщение, не злюсь ли я на него за его выходку и не аннулирован ли наш бизнес договор, Винсент получил отрицательный ответ и вновь приехал. Кажется, в тот момент, забравшись в его тёплые объятия, я понял, что он тот, с кем нужно двигаться дальше.       Винсент не из тех, кто будет хвалить кого-то на каждом шагу. Он, пусть и старше меня всего на пять лет, невероятно строгий и эмоционально скупой человек. Винсент не из тех, кто абсолютно всегда поддержит. Он тот, кто объективно расставит всё по полочкам и, не стесняясь своих выражений, укажет на ошибки. Но Винсент из тех, кто будет рядом несмотря ни на что.       За эти полгода я прекрасно это запомнил. Переехав к нему спустя пару месяцев, я не побоялся ни слухов, ни своей реакции. Мне не стыдно рядом с ним, как бы осуждающе он не смотрел, мне спокойно тогда, когда он упорядочивает мои эскизы, разбросанные по всему полу, мне радостно, когда он по моей прихоти смотрит детский мультик и безэмоционально тычет пальцем то в меня, то в Эрика Картмана на экране, монотонно приговаривая, как мы похожи характерами.       Рядом с ним я не плачу, не ищу силуэт умершего человека в тёмных углах комнат. Рядом с ним я впервые за долгое время чувствую себя на своём месте. И Винсент, пусть и редко проговаривая это вслух, бесспорно меня любит.       Сейчас, в очередной понедельник этой жизни, размякая в огромной ванной, я лежу на нём и думаю, насколько счастлив.       Я кладу свою руку поверх его, а потом резко переворачиваюсь к нему лицом. Винсент оглядывает меня непонимающим, но заинтересованным взглядом. Я ловлю улыбку на его лице, подмечая, как часто та начала на нём мелькать. Со мной эта глыба медленно оттаяла, нехотя, но стала аккуратной и понимающей.       — Поедешь со мной завтра кое-куда? — шепчу это тому на ухо, опустив свою голову на чужое плечо.       — Если ты хочешь опять устроить неожиданное приключение и уехать в другую страну, то я против, — приподняв брови, Винсент отрицательно мотает головой.       — Нет, это не так далеко, — продолжаю улыбаться, не моргая уставившись в чужие очи.       Пусть я не знаю о Винсенте абсолютно всё, но, судя по опыту, он не выдерживает пристальных взглядов от меня. Или он просто вспомнил, какой завтра день.       — Хорошо.       Я победно вскакиваю с места и выпрыгиваю из ванной, чуть не отдавив тому ноги. Несмотря на то, что ему больно, Винсент лишь провожает меня взглядом и обречённо вздыхает. Дойдя до спальни, прыгаю в кровать.       Винсент живёт один в огромном доме, полностью содержа своих пожилых родителей. Не понимаю, как влился в эту обстановку. Эта вилла на краю города в первое время казалась чересчур величественной, в каждой комнате царил идеальный порядок, а минимализм сводил с ума. И всё-таки, совсем скоро каждое помещение заполнилось красками. Не стесняясь, я вешал свои яркие работы на каждую гладкую поверхность, пачкал стены карандашом, а потом засыпал от перенапряжения. И каждое утро просыпался в двуспальной постели, пока Винсент, разложив по местам все мои творческие всплески, уже заваривал себе кофе. Его поражало моё желание творить, меня до сих пор умиляет его перфекционизм.       Винсент и вправду не из простых, он ничем на меня не похож, кроме как, чувством юмора. Взгляды на жизнь у него специфичные. В один день он резко признался мне в том, что романтических чувств до встречи со мной и не испытывал, планировав до конца своих дней только работать и обеспечивать старшее поколение своей семьи, а моя личность, свалившаяся ему на голову, была для него самым сильным потрясением в жизни. Тогда я сказал ему, что без любви жить не способен, а он по-доброму улыбнулся и промолчал. Оказалось, таким его сделали обстоятельства.       Его родители — невероятно добрые и порядочные люди, пережили полный крах своего бизнеса прямо перед его рождением. Он рос с мыслью, что должен сделать всё, чтобы они существовали в благополучии, поэтому отлично учился, вечно где-то подрабатывал, досрочно сдал все экзамены и, как выдающийся ученик, поступил в лучший университет Франции. Винсент, до встречи со мной, ничего кроме денег и не видел. А я полностью уверен в том, что пропустил бы его мимо глаз, как делал это с другими знаменитостями, если б не его личный интерес. Как бы сказать… Ни один бизнес партнёр не заявлял мне на первой официальной встрече, что у меня невероятно красивые руки, ни с одним подобным человеком прежде я не хотел переспать.       Никто больше не мог выбить из меня улыбку Рэя.       Я переворачиваюсь на бок, утыкаясь носом в подушку. Набросив одеяло, закрываю глаза. Я слышу, как только вышедший из ванны Винсент разгребает тонны бумаги на полу, сортируя всё в каждую папку, а потом вытирает пол от воды и красок. Он никогда не ругается на меня за беспорядок, пусть частенько и хмурится, когда я оставляю его же вещи в самых неподходящих для того местах. Он всегда наводит порядок, а потом, напялив на себя халат, садится за стол и начинает читать. Стоит мне только слово сказать, как он сразу же принимается зачитывать всё вслух.       Винсент всегда повествует о разном. Кажется, каждый день он надевает свои прямоугольные узкие очки и берёт себе новое чтиво. Это может быть рабочий отчёт, какая-то средневековая поэма, плаксивый роман, который он обязательно будет читать нудно, или драма, написанная для театральной постановки, которую тот примется отыгрывать низким голосом, зачастую разбавляя примечания автора своими анализирующими комментариями.       И, в данный момент, когда Винсент уже заканчивает главу, я всё так же лежу и слушаю. Я не могу заснуть до тех пор, пока он не окажется рядом. Винсент об этом знает, поэтому все вечера чтения никогда не длятся долго.       Винсент встаёт из-за стула и, сбросив с себя халат, сразу же относит его обратно в ванную и возвращается ко мне. Отодвигает одеяло, по-приятельски кладёт руку на плечо, прижимает ближе и, чуть поднявшись, целует. Я отвечаю ему тем же перед тем, как погрузиться в сон.       А утром Винсент опять зависает у стола с чашкой кофе. Он предлагает его мне, пока я, проморгавшись, сонно потягиваюсь в постели. Когда Винсент сидит при полном параде, я только просыпаюсь.       Взяв себя в руки, встаю с кровати. Дав Винсенту щелбан от нечего делать, забираюсь к нему на колени. Он подхватывает меня за талию, пока я просматриваю все нарисованные вчера эскизы. Сняв очки с его лица, надеваю их на себя и с интересом прохожусь по предложенным им бумагам. Последний показ перекрыл все затраты чуть ли не в три раза, чистая прибыль еле умещается в один табличный столбец. Две пятых пойдут в наш бюджет, такую же часть я отправлю матери, а всё оставшееся уйдёт на благотворительность.       Я радостно улыбаюсь, ожидая, пока Винсент даст мне обратную реакцию.       — Ты потрясающий, — и вот он уже поглаживает меня по голой спине, довольно ухмыляясь.       — Спасибо.       Я встаю с него и начинаю одеваться во мной же разработанные вещи. Сегодня особенный день.       — Поехали? — спрашиваю его когда мы уже стоим на выходе.       Улыбка ни на секунду не сходит с лица. Мы доходим до моей старой чёрной машины, я занимаю водительское сидение, Винсент надевает свои очки и усаживается на пассажирском. Закурив, тот протягивает сигарету мне, но я, скорчив брезгливое выражение, повторяю излюбленную фразу.       — Не суй мне свои богатенькие шняги, фашист!       Он рассмеивается, открывает окно и включает музыку. Неприметный мотив, не надоедающий припев. Я не знаю эту песню, но всё равно пытаюсь попасть в слова. Мы выезжаем на туманную дорогу, сейчас только раннее утро. Вокруг лишь высокие деревья и безлюдная трасса.       — Но сначала, заедем ко мне домой.       Винсент пожимает плечами на моё высказывание и продолжает смотреть на окружающий нас мир через окно. Свернув, я попадаю в свой старый район и взглядом предлагаю Винсенту остаться здесь. Выйдя наружу, он закуривает ещё одну сигарету и провожает меня взглядом. Я поднимаюсь по лестнице и, вытащив из кармана ключи, открываю дверь. Прошлая квартира встречает меня сыростью, свежестью и разбросанными по полу вещами. Переезжая к Винсенту, я оставил большинство нажитого имущества здесь.       Здесь под подушкой покоится и письмо Рэя.       Вытащив его, я замираю в оледеневшей комнате на несколько долгих секунд. Прошёл уже не один год. Я двигаюсь дальше. И у меня всё получается.       Положив письмо в карман, быстро выхожу из квартиры. Закрыв дверь, лечу обратно к Винсенту.       — Заждался? — напав со спины, кладу свои ладони ему на плечи.       И не дёрнувшись, Винсент поворачивается ко мне и выгибает бровь. Кажется, я испачкал пылью с рук его чёрный костюм. Стряхнув с него белые клубочки, суживаю глаза. Ему нравится то, что я неуправляемый, меня привлекает то, что ему это нравится.       Мы садимся в обратно в машину, на этот раз Винсент за рулём. Он знает куда ехать.       Уже через полчаса за окном мелькает флаг. Винсент подъезжает ближе, паркует автомобиль на обочине и посматривает на меня. Отстегнувшись, пару минут молча гляжу на него в ответ.       — Всё в порядке? — резко вопрошает он, взяв меня за руку.       Я уверенно киваю перед тем, как, открыв дверь, взглянуть на пасмурное небо. Оно переливается всеми оттенками серого, не давая солнцу прохода. Я делаю шаг, другой, и оказываюсь на мягкой зелёной траве. Винсент безмолвно следует за мной к могиле. Белая мраморная плита с выведенной на ней датой и именем пока ещё не обложена цветами. Его отец приедет к ночи, знакомые с ним люди обычно приезжают сюда вечером.       Я вытаскиваю из кармана письмо и, присев рядом, кладу его на сырую землю. Чернила расплылись, я уже не могу вспомнить, что там было написано. Лишь в нижнем правом углу виднеются три чистые буквы. Туман покрывает всё кладбище, я встаю с корточек и поджимаю губы. Винсент сдержанно выпрямляется, не спеша приобнять сзади.       Я смотрю на часы. Десять утра, вторник.       — Прощай, Рэй, — произношу совсем тихо, чтобы услышал только он.       Я отворачиваюсь от могилы, а по щеке катится предательская слеза. Винсент выпрямляется и сковывает меня в объятия. Он знает всё о Рэе, но обо мне он знает больше, чем Рэй.       Мои слёзы устремляются ему в плечо, я всхлипываю, но понимаю, что это не от печали.       Я счастлив и возле меня стоит тот, кто разделяет это чувство со мной. Рядом с ним я могу не улыбаться, он будет счастлив сам по себе, но всегда пропитается любой моей эмоцией.       Его руки на моей спине, я содрогаюсь, и, окутавшись чужим теплом, позволяю себе разрыдаться в последний раз.       Кажется, я до конца жизни буду вспоминать эти вторники, но, теперь, Винсент будет в каждый из них со мной.       Он отстраняется и вытирает мои слёзы, смотрит на меня и, ощущение, будто плачет сам. На его лице нет улыбки, он не торопится рассмеяться и сменить тему, он целует меня в губы и говорит, что я молодец.       Винсент ненавидит вторники, зато он любит и свою жизнь, и мою.       А я люблю всё сразу.