Эта музыка будет вечной

— Да не узнает никто! — рявкает Андрей, чтобы Миха услышал через душащую его истерику. — Что им предъявить то? Что тёлки у тебя нет? Так это не приговор: у меня, вон, тоже нет — у каждого, блин, второго, в ТамТаме голяк по всем фронтам. Чё они, все педики? Ты с отцом давно разговаривал так, чтобы он реально интересовался, как там у тебя на личном? Миха замолкает, но только на словах. На деле — дёргается ещё, захлёбывается, и тщетно трёт лицо рукой. Он смотрит снизу вверх, хмурясь так сильно, что у бровей появляется залом, и глаза выкатываются, вот как у мопсов. Андрей выдыхает: приходится подниматься, цепляясь за подоконник, подтягиваясь, как на брусьях, чтобы нормально поймать равновесие и встать рядом с Михой. — Ничего не случится, Мих, я тебе обещаю. Я никуда не денусь, клянусь, пацаны тоже. Куда они из группы-то уйдут? Никто не догадается, слышишь? Ну, что между нами изменилось-то в итоге? Что раньше я к тебе приходил сочинять, что сейчас. Подумаешь, раньше спал на диване, а теперь с тобой под боком. Ну, мацали мы друг друга в шутку, чё, предъявлял нам за это кто-то? Нихуя. Всё будет ровно, Мих, если мы с тобой сами не распиздим. Если не скажем — никто ничего не поймёт. А пиздеть Андрей не собирается. Как говорила его бабушка — счастье любит тишину. Миха не может остановиться, потому что это ёбаное наводнение. Лавина, шторм, смерч, ураган — чёрт его знает, на самом-то деле. Миха чувствует только, как его изнутри распирает; это не угроза выплеснуться — оно вытекает, вон, рваными, ненормированными порциями, туда и сюда. Там и там, везде шныряет, везде полнится своей гнилью: вот-вот разверзнется вулкан, и тогда Михе точно хана — всё равно он дышать не может уже сколько. Андрей снова Миху обнимает за плечо, осторожно тычется лбом. Андрей чувствует, как всё светлое между ними утекает сквозь пальцы, а он ничегошеньки с этим сделать не может. Сука, думает Андрей сам на себя, помощник хуев. Бессилие угнетает, невозможность помочь выгрызает изнутри. Вот так, всё ещё задыхаясь, давясь, чем попало, Миха замирает. Смотрит, распахнув глаза и раскинув руки — как будто бы уже истуканом его можно обводить белым. Уже можно хоронить, только в гроб он не влезет — руки, бля, по сторонам же, а значит, ширина дополнительная. Больше похож на Иисуса Христа, только вот Андрей нихуя не апостол — ему самому нужна помощь. И кажется, есть только одно место, где он сможет её получить. — Всё, Мих, всё, прекращай истерику. Пойдём, умоемся по-человечески. Миха мелко кивает, сглатывает вязкую слюну, всё ещё раздражаясь мурашками под его, Андрея, рукой. Тычется сам носом в шею, стоит так немного, пережидая очередной заход — всхлип, слюни, всхлип, сглотнуть, шмыгнуть носом, выдохнуть. Вдох. Выдох. Вдох. — Ехáй, — хриплым, явно осевшим и ещё неустойчивым голосом отвечает Миха и медленно отстраняется. Трёт снова лицо рукой, но уже поспокойнее — как ребёнок, бля, которому всё-таки тянут перед сном конфеты, хотя уже и зубы почищены, и вообще, на ночь нельзя. Ледяная вода окатывает хорошо. Миха наклоняется над раковиной, плещет себе в морду, ловит ртом, пьёт судорожно, по-собачьи — потом, всё-таки, ныряет полностью. Мочит шею, волосы, уши, дышит снова через рот, но уже почти нормально и выверенно — так, икает только, иногда заходясь, но это ничего. Такое проходит. Миха моет руки: проскальзывает, как ему кажется (и просто верится) незаметно под бельё, проводя мокрой ладонью по члену, а потом снова полощет ладони в воде. Наконец, они меняются местами: Миха встаёт в проходе, опираясь на дверной косяк плечом, Андрюха занимает почётное у раковины. Водичка — просто спасение. Андрей суёт голову под струю, отфыркиваясь от попадающих в нос капель и медленно остывает душой и телом. Можно было бы залезть в душ, но отмораживать яйца совсем не хочется, так что приходится как кошка — лапкой. Где-то за спиной у него над его истрепанной душой стоит-икает Миха. Думает там что-то в своей Михинской бездне, и, честно говоря, Андрей уже не стремится знать — что. Не вообще, но сейчас, в моменте заебало. Такое «заебало», которе испытывает по отношению к близким людям, характеры которых принимаешь и смиряешься. Нежное такое «заебало», с которым вздыхаешь тихонько, прижимаешь к себе и шепчешь какое-нибудь безвкусное и ненадёжное «всё будет хорошо», и засыпаешь, планируя начать день с новыми силами, игнорируя трудности дня вчерашнего. Кратковременное «заебало», короче, не приговор. Миха, урюк, тоже, наверняка настроение Андрея чувствует, и нет бы спокойно постоять в сторонке — он в Андрее угольки шебуршит, в надежде снова раздуть пламя. Андрей зависает под импровизированным душем, а Миха зависает над Андреем и кладёт руку на его горящую от следов ногтей спину. Андрей благодарит мироздание за то, что он не вздрагивает и не въезжает лбом в кран. Приходится на ощупь выключать вентиль, пальцами сгонять воду с волос (утром нужно принести полотенце, блин), пока Миха прижимается к нему сверху и целует куда-то под лопатку. — Прости, Дюх. За всё это. Я сам понимаю, что тебе нянчиться со мной не въебалось вообще. В отражении мутного зеркала Андрей видит как Миха жуёт губы, сглатывает снова (как будто бы не хватило), давит икоту и тихо признаётся: — Всё заебись было, Дюх. Андрей выдыхает, отмирает, расслабляет напряженные плечи. Хитрый жук, знает, как унять Андреев шторм одним движением. — Если бы не въебалось, не нянчился бы, — ворчит Андрей, осторожно разгибаясь, чтобы не спугнуть михины прикосновения. Последнее михино признание немножко колеблет пол под Андреем, но он это всё стоически переносит. Поворачивается к Михе, жмётся мокрым к холодному, целует в цветущий на шее засос. — Ты со мной что-то невероятное творишь. Голову теряю каждый раз, когда вижу, что тебе хорошо, — тоже очень тихо говорит Андрей, неловко отводя глаза. — А в конце реально хуйня вышла. Нужно было тебя предупредить нормально, а у меня совсем фляга усвистала. Не хотел, чтобы закончилось так, но… процесс мне очень понравился, Мих. Всё. Баста. Наскакались, пора и честь знать. Андрей идёт в комнату, находит, наконец, полотенце и оттирает лицо и волосы. — Ты как, — вспоминает он вдруг о первоначальной цели затеянного, — ломает еще? — Ну, так, — уклончиво отвечает Миха и топает следом к кровати, приняв вид совершенно задумчивый. Совсем, значит, в себя ухнул. Андрей первым забирается в кровать, блаженно тянется во весь рост, только сейчас ощущая, насколько же он устал. Но на отдых завтра рассчитывать не приходится, дел за гланды, и может быть, неплохо даже, что им придётся провести день порознь. Есть время на подумать. — Мих, мне завтра нужно будет по делам свинтить. Мать просила домой заскочить, цветы полить, прибраться там, перед приездом их. И к отцу на работу надо, документы забрать какие-то. Дел до вечера, короче, но потом я сразу к тебе, хорошо? Пожрать нам раздобуду, предки голодными не оставят. Про отца Андрей врёт, но надо же как-то объяснить — почему он не зовёт Миху с собой, почему пропадёт до самого вечера. Андрею жаль, но говорить Михе о клубе он пока не собирается. Миха ложится рядом, жмется, но напряженно сопеть не перестает. Его тут, конечно, никто кандалами не держит, не хотел бы — свинтил бы на диван, или вовсе бы Андрея выгнал. Но держатся пока, ничего. — Да я сам днём уйду, Андрюх, — Миха отзывается деланно лениво, возится, устраиваясь удобнее, чтобы не жаться к Андрею в жару. — К мусе заскочу, там, Лёху повидать ещё. Не виделись, ё-моё, тыщу лет. Так что я сам, наверное, к вечеру только. *** Утром, за первой, самой кайфовой сигаретой, Андрей думает, что всё складывается очень удачно. Миха не тащится за ним, не остаётся один на один с мыслями о хмуром. Он проведёт время с внимательной семьёй, которая и присмотрит, и остудит пыл, если понадобится. В общем, впервые с памятного концерта в ТамТаме, у Андрея сердце на месте. Сердце на месте и спокойно за Миху, а это уже ого-го. Главное, чтобы с Михой всё нормально было, сам он как-нибудь уж выкрутится, не в первой. По комнате он старается шастать как можно тише: подбирает раскиданные вещи, с чистой совестью утаскивает у Михи одну из его немногочисленных футболок — его вчерашняя провоняла, приняла на себя роль тряпки и, с белесыми подсохшими корочками-пятнами была решительно определена в разряд непригодных к ношению. Перед самым выходом Андрей аккуратно тормошит Миху за плечо. Он на ошибках быстро учится и, помня о вчерашнем, решает Миху о своём уходе предупредить. Тормошит, значит, ласково ерошит топорщащиеся со сна волосы, говорит: — Всё, Мих, я ушёл. Давай, до вечера, — и, преисполненный хорошим настроением, звонко целует Миху в ухо. И тут же сваливает на всякий случай, от своей шалости пребывая в восторге. Дома старается расправиться со всеми делами как можно быстрее — шерудит пыль мокрой тряпкой, гоняет сор веником и старается игнорировать накатывающий мандраж, потому что, если уж быть с собой откровенно честным, от предстоящего похода в клуб Андрей был в ужасе. Несмотря на заверения Шуры о том, что это наиприличнейшее место, что никаких досмотров жопы и проверок огурцами там не предвидится, одно дело — слушать дружеские вирши, а совсем другое — собираться туда самому. Кстати о сборах. Андрей, распаренный после душа, с влажными волосами, сомнамбулой зависает перед собственным немногочисленным одёжным скрапом. А как вообще одеваются в подобные места? Ему не хочется быть заметным, в конце концов он идёт туда за информацией, а не за новыми ощущениями. В итоге Андрей выряжается совсем просто, надеясь слиться с толпой. Прости, панк-культура, собственная задница ему ценнее идеалов. Даже имея при себе адрес, найти нужную ему дверь оказывается непросто. Над входом в подвал никакой вывески или опознавательных знаков, обитая дермантином дверь не заперта, за ней нет даже привычного клубам мордоворота, отсеивающего невменько и слишком очевидно неплатёжеспособных. Андрей неуверенно застывает на входе, прислушивается — играет ненавязчивая музыка, гул голосов не выдаёт ничего странного и смущающего. После тусовок в михином ТамТаме это место едва походило на оплот разного рода извращенцев. За столиками, группами и по двое сидит совершенно разношёрстный контингент — вон дедок в дорогущем костюме внимательно слушает свою моложавую собеседницу, а вон группа ровесников Андрея что-то очень живо обсуждает на перебой. Слева от них морщат аккуратные носики две крали: одна услужливо подливает другой шампанского, за что получает невинный поцелуй в щеку. Андрей понимает, что ведёт себя совершенно по-идиотски, зависнув в дверях и глазея на толпу, но ничего не может с собой поделать. В конце концов, до него, к его великому облегчению, никому нет дела. Андрей не представляет, что делать дальше, а потому избирает самый безопасный курс — к барной стойке. Заказать что-нибудь выпить, зацепиться языками с кем-нибудь, кто подойдёт за свои напитком, может быть пристать к той шумной группе. А пока он собирается потратить последнюю заначку на наверняка дорогущее здесь пиво. Он делает несколько уверенных шагов в сторону стойки и замирает, потому что за баром, спиной и чуть в профиль к нему стоит… Миха? Андрей всматривается внимательнее, и, чувствуя внимание к себе, фигура за баром оборачивается, чтобы посмотреть на Андрея. Нет, всё-таки не Миха, но очень похож. Бармен улыбается ему и вскидывает брови. Андрей, чувствуя себя пойманным с поличным, пришвартовывается у бара и затаскивает себя на высокий стул. — Добро пожаловать! — бойко частит лже-Горшок, натирая стакан. — Первый раз у нас? Сам место нашел или посоветовал кто? Есть в этом вопросе что-то, что Андрея настораживает. Он кивает, и, не видя смысла врать, выкладывает как есть: — Посоветовали. Друг мой тут был недавно, рассказал, вот… — А друг — крашенный блондин в рокерском шмоте? — темные глаза внимательно рассматривают Андрея, но тон остаётся вежливым. Допрос Андрея начинает напрягать, но он снова медленно кивает. Похоже на Шуру. Бармен хмыкает. — Ну, ладушки тогда, реально добро пожаловать. Дружок твой здесь настоящий фурор устроил, жаль не появлялся больше. У нас, знаешь ли, свежая кровь — редкость, все уже друг друга в лицо знают, а тут — и вежливый, и поговорить интересно. Чё тебе налить? — Я передам ему, — кисло улыбается Андрей, только сейчас понимая, для чего весь этот цирк был нужен. — Пиво есть? Бармен широко улыбается, тут же начинает суетливо подбирать бокал и искать открывашку. — Ты не обижайся, понимаю, приём так себе, но нам же тоже нужно знать, свой ты или случайную дверь открыл. Ты, кстати, кем будешь? — и видя растерянный взгляд Андрея тяжело вздыхает. — Новичок в Теме? Андрей отхлёбывает пиво. Снова кивает и на себя злится. Что он язык в жопу засунул? Пришел спрашивать, значит нужно сопли подбирать и присаживаться на уши. — Поэтому и пришел, — поясняет он. — Вряд ли у вас есть методичка, но хотелось бы пообщаться с, ну, типа, знающими людьми. Хочу всё правильно делать. Бармен смотрит на него внимательно пару затяжных мгновений, а потом протягиваю руку через барную стойку. — Я Костя, — говорит он и широко улыбается, — приятно познакомиться. Ты крут, братан. И пришел вовремя, смогу поболтать с тобой, пока по бару не загружают. — Андрей, — представляется он, решая не уточнять, чем вызвана неожиданная похвала. В итоге новое знакомство обмывают уже вдвоём, здраво рассудив, что говорить о таком трезвыми — зазря мучить себя и собеседника. Костя оказывается не только приятным собеседником, но и кладезем информации. Так Андрей узнаёт, что он, оказывается, дом, что всё происходящее между ними действо кличут сессией, и что Балу был прав, потому что Тема — это не просто потрахаться и придушить, это целая культура со своими заповедями. Но пока треплются всё равно об общем — Костя рассказывает и баре и порядках здесь и о таинственных задних комнатах, где отыгрываются сессии, — Андрей, как прилежный ученик, накидывает список вопросов. И готовится их задавать. Но Костя идёт на опережение. Поясняет, например, про заповеди: они, вроде простые — добровольность и осознанность! бе-зо-пас-ность! согласие, в конце концов! — талдычит ему Костя, потрясая в воздухе пальцем, и Андрей снова чувствует себя школьником за партой, — но именно от этого какие-то невозможно правильные. Пиздец, думает Андрей, отхлёбывая пиво. Пиздец — чем больше Костя рассказывает ему, тем больше Андрею вкатывает. Пока сложности две — запомнить всю информацию, которой говорливый Костя, казалось, только рад поделиться, и не проколоться, выдав, что его бедовая партнёрша обладает внушительных размеров членом. — Это, блин, как собаку воспитывать, — рассуждает Костя, отставляя пустую пивную бутылку. — Правила нужны понятные, чтобы понимать чётко, за что за ухом почешут, а за что можно под хвост получить. Дисциплина нужна, во! Хотя всё индивидуально, тут обсуждать надо в первую очередь, вот прям словами через рот. Андрей кивает. С этим у них с Михой пока явные проблемы. — А что, ты тоже, этот… дом? — Не всегда, но чаще всего — да. Так сказать, коллеги по цеху, — зубасто улыбается Костя и открывает себе ещё одно пиво. — Будешь? За счёт заведения. Если Андрей когда-нибудь откажется от бесплатного пива, то можно будет смело звать ментов — украли и подменили. Настоящий Андрей Князев никогда не отказывается от бесплатного пива: кивает, радостно гогоча, и чокается с Костей бокалами. Звякает дверной колокольчик. Костя тянет шею и расплывается в улыбке —Андрей, человек по своей природе любопытный, тоже оборачивается, чтобы посмотреть на вошедшего. Парень щербато улыбается им обоим, машет рукой и скрывается в подсобке. — Как раз познакомлю вас. Он тебе даже больше моего рассказать сможет, сам меня сюда затащил, когда я Темой заинтересовался. Худощавый и белобрысый, парень едва ли выглядит серьёзно, но не Андрею судить: сам знает, что уродился рожей не обделенный. Сегодняшний день богат на эмоции — это Андрей понимает, когда вернувшийся из подсобки парень на виду у всех чмокает Костю в щёку и протягивает зависшему рядом Андрею руку, позвякивая собачьим жетоном на кольце простой кожаной полоске ошейника. На жетоне гвоздём выцарапано «Костя», но парень говорит: — Влад! И Андрею, последние надежды растерявший, на автомате жмёт Владу руку, переводя растерянный взгляд с одного бармена на другого. И, конечно, это не остаётся незамеченным. — Какие-то проблемы? — ершится Влад, тут же растеряв всё своё дружелюбие, и пока Андрей собирается с мыслями, чтобы объясниться, Костя опускает руку Владу на плечо и мягко сжимает. — Остынь, — от чужого тона Влад невольно расслабляется, выдохнув. — Он тоже. — В-в с-смысле? — хрипит Андрей, чувствуя, как заливается краской и паникой. Где он мог проколоться? — А ты больше паузы делай в слове «партнёрша» перед «ша», тебе ещё сильнее верить начнут. Влад хохочет, а Костя хлопает по спине теперь уже Андрея. — Расслабься, все свои. Ты думаешь людям, которые угорают по плёткам и подчинению реально есть дело до того, кто с кем практикует? Совсем лицемерие какое-то выходит. Пока Костя вводит Влада в курс дела, Андрей методично накачивается пивом. Пиздец. Какой же пиздец. Влад наводит за баром свои порядки. Возмущается бардаку (Андрей в упор не видит проблемы), гонит Костю разгружать поставку, и тогда-то он, Андрей, оказывается сдан с рук на руки, от Кости к Владу. — Тебе полезно будет, — улыбается Костя, — с сабом о таком поговорить. С другой стороны посмотреть, типа. Андрей смотрит на делового Влада и не может понять, как в таком человеке может быть стремление к подчинению. Впрочем, глядя на Миху никто даже представить не сможет, о чём он просил Князя. Пиво больше не пьют, переходят на минералку. Влад внимательно слушает сбивчивые пояснения Андрея, прежде чем задуматься ненадолго. — Реально помогает, знаешь. Так тихо в голове становится. Решать ничего не нужно, думать не о чем, всё уже за тебя решили и подумали. Как будто в другое измерение попадаешь, блин, иное пространство. Пока нет привычки — можно использовать всякие ритмичные элементы. Это как забор красить: сосредотачиваешься на механике действия и не думаешь ни о чём другом. Только здесь, думает Андрей, порку могут сравнить с побелкой забора, одухотворённо раскинувшись за свободным столиком. В итоге информацией его загружают по маковку — ходи теперь, переваривай. На прощание выходят перекурить. Все — наговорившиеся и задумавшиеся, каждый на своей волне, но отчего-то расслабившиеся в компании друг друга. — А чего вы сюда пошли, ну, работать? — Андрей делится с Владом сигаретами. — Так жрать хочется. Мы в театральном познакомились, Костя на пару курсов старше меня был. Сошлись, значит, ну я и предложил ему сюда зайти, попробовать. А потом в нашем театре финансирование урезали — играем за аплодисменты. А здесь все свои и хозяин — душка. Повезло, короче. — Колеги по цеху, — возвращает шутку Андрей, вдруг почувствовав ответное желание поделиться личным. — Мы в одной группе играем, познакомились, пока в шараге учились. Андрей забивается прийти на постановку, в которой играет Костя, а Влад клятвенно обещает заглянуть на концерт. Расходятся, крепко пожав друг другу лапы: Влад снова гундит Косте на ухо, загоняя его в клуб чуть ли не взашей. Андрей возвращается домой с первыми включенными фонарями. Что-то внутри дрожит от нетерпения Михе всё-всё рассказать, объяснить, что сам понял (и, может быть, даже попробовать), но душная квартира встречает его клубящейся в углах тьмой и затхлостью. На спешащих часах одиннадцать, а Миха домой ещё не вернулся.