Преклонись долу

На шелковистые и красиво уложенные кудри плавно ложился ободок со свисающими блестящими серьгами из переливающихся цветных камней. Изуку смирно сидел на месте, пока вокруг волновались женщины: мама и её подруги. Парню оставалось лишь иногда кивать или отрицательно качать головой, когда мама показывала ему наряды. Узорчатые, нарядные, из самой лучшей ткани, что была в деревне... Нужные складывались в стопку, другие — в хаотичную и одинокую кучу. Инко несколько раз поправляла локоны, выбившиеся из красивой причёски, и всё плакала, плакала от счастья. Вытирала мокрые веснушчатые щёки сына, обнимала, целовала его. А другие подружки щебетали без умолку, что вся возня смешалась в неразборчивое гудение для молодого омеги. Когда настало время, Изуку мягко поплыл по комнате в сторону выхода в очаровательном наряде. Элегантно и еле слышно зазвенели серёжки в волосах с каждым мягким шагом лёгкой поступи. Изуку улыбался, и слёзы катились по его чудесным белым щекам. Молодой омега на выданье — вот кто он. Когда запрягали лошадей, Изуку терпеливо стоял рядом. Он в жизни не видел такого богатства вокруг, но на свадьбу средств никогда не жалели. Тем более какую свадьбу! Сын предводительницы, наконец, должен был обзавестись супругом. А Изуку? До этого момента он был никем. И он прекрасно знал: свадьба — лишь инструмент для того, чтобы сохранить отношения. Народ, что пришёл в эти земли когда-то, был схож с настоящими варварами! И когда удалось присмирить их пыл, жители деревни были согласны на любые уступки. Затем кочевой народ обосновался, сжился с деревней неподалёку и обеспечил защиту от набегов разбойников. Взамен требовалось лишь одно... Беспрекословное повиновение приказам вождя. — Не плачь, милый... — учила мать, ласково стирая слёзы с горящих щёк. Они беспрерывно лились широким ручьём, несмотря на все наказы. — Не буду, мама... Я люблю тебя. Изуку улыбался, и они оба плакали, подолгу обнимаясь друг с другом, пока наконец тот не исчез с вещами в повозке. Выглядывая неловко, он махал рукой исчезающим вдалеке фигурам. Ведь вся деревня собралась, чтобы проводить молодого омегу. Затем родные места сменились пейзажем зелёных лугов и полян, изумрудных лесов. С трепещущим сердцем Изуку наблюдал за светлыми картинками: солнце сияло над цветущей природой, голубое небо растянулось прекрасным шатром. И только стук копыт да лёгкий, нежный звон блестящих серёжек прерывал тишину. Затем повозка въехала в ограждённое толстыми деревянными кольями поселение. Здесь было совсем не так, как дома... Но и Изуку здесь ведь было в первой! Никогда он ещё не видел таких построек, грязных будто и совсем безрадостных. Ссутулившиеся уродливые лачужки и странные шкуры зверей, висящие тут и там. И лица у людей вокруг такие мрачные и недружелюбные... — Изуку! Я рада, рада тебя видеть! — с очаровательным оскалом его поприветствовала бойкая женщина. Кто бы мог подумать, но эта омега — самая уважаемая особа в варварском поселении неотёсанных дикарей. Их предводительница. Она любезно помогла Изуку спуститься. Тот выглядел слегка неуклюжим с массой украшений в своих волосах и туго затянутым поясом поверх шёлковой ткани узорчатого платья. Но всё равно улыбался вежливо, сразу признав в женщине давнюю подругу своей матери. Инко рассказывала сыну, что те, кого жители их деревни считают варварами, не так уж и плохи. Привычные манеры чужды кочевому народу, но это не значит, что они жестоки. Однажды именно эта женщина, Мицуки Бакуго, в жаркой схватке не только победила, но и установила согласие между двумя мирами: местными и чужеземцами. А Инко в знак поддержки решила научить женщину их языку. Именно так переплелись их судьбы. Именно так всё пришло к тому, что происходит сейчас. Без этого Изуку бы не шёл под руку своей будущей свекрови к предстоящему празднеству. И на него не смотрели бы со всех сторон эти острые, колючие глаза чужеземцев... Ах, был бы он похуже внешне, может, не пришлось бы прощаться с родимым домом? — Изуку, ты не рад? Он опомнился тогда, когда Мицуки ласково поправляла ободок с каскадом переливающихся серёжек. Последний раз... Изуку должен быть красивым. Вот и всё. — Я очень рад, — сказал он с нежной улыбкой. И не солгал. Несмотря на всё, в душе теплилась надежда на светлое и счастливое будущее. Сколько раз ему говорили, что уже пора? Что его место — в семейной жизни рядом со своим мужем? В крови необыкновенно бурлила готовность к невообразимой жизни, которую он принял бы любой. «Будь ласков, не перечь мужу, будь послушен и верен — вот тебе счастье» — твердил голос разума, заставляя Изуку с удовольствием предвкушать новое и неизведанное. Согласно традициям никого со стороны омеги даже не собирались приглашать. Это пиршество, этот праздник был предназначен только для чужеземцев. Вокруг собрались толпы неизвестных Изуку людей, сильных, с жёсткими взглядами. Он знал: этот день особенный. День, что соединит неразрывно судьбы двух различных миров... Вот он впервые увидел жениха. Размеренно, неспеша, ступал Изуку, чтобы встать подле своего альфы. Но тот лишь единожды бросил презрительный взгляд на омегу и больше не смотрел в эту сторону. Катсуки Бакуго. Когда Инко только начинала общаться с Мицуки и учить её языку, то их сыновья частенько оставались вдвоём и даже неплохо ладили. Не было как будто никаких сомнений, что всё приведёт к этому однажды. Омега и альфа. Связанные с детства. Очередной знак неизбежности судьбы. Но у Катсуки в отличие от Изуку выбор был. И он распорядился жениться именно на нём... Когда омега узнал (а было это совершенно неожиданно и, конечно, в форме приказа), то поразился. Не то чтобы они были лучшими друзьями или вроде того... Изуку казалось всегда, что маленькому ребёнку-дикарю удовольствие доставляют только насмешки и издевательства. Для Изуку всё было ново, но он умел беспрекословно подчиняться. Делать всё, что требовалось — единственный верный навык в поселении тех, кто смело признаёт свой народ варварами. Когда требовалось сказать «я клянусь», Изуку это сделал с невероятной готовностью. То же самое он услышал от своего новоиспечённого супруга подле, только тот буркнул, словно нехотя. Изуку слушал с удовольствием, сияющим на лице, свадебные речи и искренне обещал быть всегда верным, посвятить свою жизнь новой семье и народу, полюбить его как родной. Столько требовательных глаз, слов, направленных к омеге, а вот от альфы не требовалось ничего. Всё, что сделал Катсуки, это сказал «клянусь», когда просили защищать мужа при любых обстоятельствах. В конце знаменательной церемонии Изуку покорно, как приручённый пёс, склонил голову и стряхнул назад непослушные волосы, обнажая шею. Того требовали традиции. Супруг обещает быть верным не только на словах, но и спешит доказать. Меткой. Изуку тихо шикнул, но больше звука не издал, хотя было чертовски больно и волнительно. Зубастая пасть сжалась у его белоснежной чистой шеи. Желание заполучить власть двигало альфой. После того как сын предводительницы определит супруга, та отступит, давая ему место для правления. Лишь одно условие — в традициях чужаков хранить верность до самой смерти. Никакие разводы и близко не принимались в этой коммуне. Вот почему метка следовала сразу. Пиршество продолжалось громкими песнями и богатым явствами столом, которые жадно поглощали собравшиеся. Во главе стола сидел Изуку вместе с мужем. Слёзы снова катились по его щекам, конечно же, от счастья, ведь не было позволено никакого другого чувства, почему тот мог плакать. К еде притронуться он боялся и всё чувствовал себя немного неловко, отчего посматривал на Катсуки в поиске поддержки. Ведь теперь это близкий ему человек, особенно дорогой... Изуку стеснительно протянул руку под столом, чтобы коснуться ладони своего мужа, но тот резко вырвал её. Злым угрожающим взглядом Катсуки впился в супруга, а затем отвернулся в другую сторону. Изуку смиренно вздохнул и скучающе посмотрел куда-то в сторону леса. Перед глазами возникли картинки родного дома и деревеньки, которую он обожал. Мамы, которая учила его лечебному делу, травам, обрядам, которые он должен знать, чтобы быть замечательным лекарем. Друзей, которых у него была вся деревня и даже больше... Почему же раньше ему так вольно было на родине? Почему сейчас так чуждо на мужней стороне? О первой брачной ночи Изуку как-то и не задумывался. Но когда их проводили домой и омега внутри лачужки с любопытством осматривался, об этом напомнил глубокий рык альфы рядом. Тот будто, наконец, оживился, когда супруги смогли остаться наедине. И почему-то, глядя в пылающие огнём глаза, Изуку думал, что это не приведёт ни к чему хорошему. — Посмотрим... — резко зарычал Катсуки, грубо срывая украшения с пушистых зелёных волос, которые с глухим стуком валились на пол, — в чём-то же ты должен быть полезен, а? «Деку». Имя, которое Катсуки дал ему в детстве. По-другому называть отказывался — да и кто заставит? Изуку учился мириться с несносным характером сына предводительницы ещё в детстве. Сейчас ничего трудного быть не должно. И Изуку правда старался угодить... Искренне не понимая причины злости мужа, он ни разу не запротивился. Любые вспышки гнева принимал с терпеливым смирением. На жаркий болезненный поцелуй пытался отвечать, даже если тот намеренно кусал его губы до крови. А Катсуки всё давил, вжимая в стену хлипкого омегу, и всё рычал грубые вещи, пытаясь отыграться на беззащитном тельце. Ведь у Деку не было никакого права отвечать хоть чем-то, кроме безмерной верности и любви. Более того, он и не хотел. Катсуки, или «Каччан», как шёпотом, будто моля о пощаде, звал его Изуку, суров и жесток. Он убеждён: брачная ночь не обязана нравиться омеге. Сверх того, сам омега должен делать всё, чтобы понравиться альфе. Второй не должен ничего. И Изуку был бы счастлив угождать так много, как будет нужно, если бы у него был хотя бы шанс! Или умения... Но Катсуки требовал невозможного: вжимая горячее голое тело в кровать, шептал, больно кусая ухо, что тот должен стараться ещё лучше. Грубо обзывал изгибы омежьего тела некрасивыми, нескладными. Дико вбиваясь внутрь девственника, оставлял красные жгучие следы от ладоней на округлых ягодицах, а в боли винил самого Деку. Тот виноват, что не подготовился, что ничего не умел, что был некрасив, глуп... Единственное счастье для Изуку — возможность вжать лицо в подушку, чтобы малодушно заглушить слёзы и никому не нужные крики. Утром пришлось заставить себя сквозь силу подняться и лечиться, как побитый щенок, уходящий позорно зализывать раны. Катсуки на него даже не посмотрел, уходя из дома. Он теперь вождь. У него другие заботы... Изуку повезло: он знал некоторые секреты лечебного дела, которые, конечно, помогали бы не всегда. Но были прямо-таки необходимы, когда надо было обработать какой-нибудь мазью раны или выпить чего-нибудь, дабы утихомирить боль. Повезло ещё больше, когда Каччан, выражая абсолютное безразличие, позволил своему омеге выбираться в лес за "тупыми травяными вылазками". А природу Изуку любил больше всего на свете, поэтому, наверняка, сгинул бы, если муж совсем запер его дома. Главное, чтобы успевал остальные свои обязанности выполнять, коих было очень много. Стоит только Катсуки притащить из леса какую-нибудь дичь, так, конечно, разделывать её будет Деку. Никакой помощи, безусловно, можно даже не ждать. И стоит Изуку что-то сделать не так — отхватит ведь тумаков от своего "любвеобильного" мужа, а то и чего похуже случится в постели... Омега должен каждый раз провожать своего альфу, встречать его, вкусно готовить, поддерживать в доме порядок. Ещё должен быть идеальным. У добытчика семьи есть право воспитывать, если тот вдруг совершит ошибку — негоже всё-таки пересаливать пищу или портить её, передерживая на огне. И ведь Изуку успевал. Без наказаний не обходилось, но в какой семье альфа не бьёт омегу, верно? Однажды омега сидел на крыльце, пока солнышко сияло. Настроение было таким замечательным... Вокруг светло, жители поселения заняты чем-то, мимо проходят, а то и здороваются с мужем вождя. А Изуку каждому улыбался и тоже кивал счастливо, возвращаясь затем к своему занятию. Ласково что-то напевая тонким и красивым полушёпотом, он рукодельничал, пришивая пушистый мех к ярко-красной накидке. Дело было кончено только ближе к вечеру, зато Изуку прямо-таки сиял восторгом. Он ждал возвращения супруга с нетерпением, а, когда увидел, бодро рассказал о своём творении. Катсуки только хмыкнул безразлично, но ничего не сказал. Прошёл внутрь, избавился от верха и дождался, когда Изуку с благоговением накинет меховую вещицу на сильные голые плечи. Деку, отходя чуть в сторону, чтобы видеть лучше, не мог налюбоваться — какова красота... И Каччан очень красивый, статный, и накидка ему очень идёт. Символ власти... — Неплохо, — бросил альфа, чуть усмехнувшись, а затем развернулся и ушёл в другую комнату. Изуку был безмерно влюблён в эту слабую, но довольную ухмылку своего мужа... Да и тепло на душе становилось в те редкие разы, когда Катсуки не кричал, не злился, не презирал. Когда Изуку наконец-то мог угодить... А большего омеге было и не надо. Иногда Катсуки уходил с отрядом добровольцев на охоту. Иногда они обходили местность вокруг, чтобы проверить, нет ли врагов... по крайней мере так было. А теперь новый вождь планировал захватить какие-нибудь земли, заиметь пленных и расширяться. Вот почему он так часто уходил в походы, а иногда возвращался раненным. И Изуку каждый раз ухаживал за ним. Это неблагодарный труд. Вечно больным ни то, ни сё... Здесь не трогай, там не дави, больно, а Каччан — особенный больной. Он может отказаться что-то пить, бить омегу по рукам, если тот решит обработать рану, а то и вовсе рычать агрессивно не подпуская к себе. В такие моменты Деку был настойчивым. Во вред себе, не обращая внимания на собственную боль, он всегда делал всё, чтобы позаботиться о своём альфе. Выздоравливая, тот хотя бы давал омеге отдохнуть — точнее, игнорировал его совершенно какое-то время, даже не спал с ним. Это чутка задевало Деку, когда тот думал, что Каччан обижен. Но, в конце концов, он и с этим смирился. Никогда ещё Изуку не слышал ни "спасибо", ни "пожалуйста"... Наверное, такова участь всех семей. *** Наслаждаясь свежестью природы, Изуку ходил по лесу с корзиной, полной ягод и трав. Он боготворил чудеса растительности и лелеял каждый куст, что мог поделиться чем-то с ним, человеком. Восхитительно то, как иногда бывают близки люди с природой... Даже больше, чем они себе представляют. Однако Изуку остановился и чутко прислушался к звукам. Неподалёку донёсся какой-то шум, отчего омега насторожился. Он прошёл немного вперёд и, раздвинув кусты, осторожно выглянул на поляну. Картина, которую он застал, была нелепой до безумия: испуганная лошадь неслась в его сторону. Изуку-то отскочил в другую сторону вовремя, а вот златогривая красавица едва не врезалась в ствол и громко заржала. — Ну тише, тише... — тут же обеспокоенно и медленно подошёл к ней омега. Он и раньше имел дело с лошадьми на родине и знал, как таких присмирить. Подойдя аккуратно, Изуку медленно погладил её за гриву, приласкав испуганную кобылку, и та с необыкновенной лёгкостью поддалась. Красивая, белоснежная и совершенно объезженная... у неё был мягкий характер. — Какая милая... Где твой наездник? — улыбаясь нежно, Изуку продолжал проводить ладонью по золотой гриве величественного животного. Пустое седло слегка тревожило ум омеги. Ласково простившись с лошадью и привязав её за узды к дереву, он вошёл на поляну, чтобы осмотреться. Искать долго не пришлось. В зелёной траве лежало тело неудачливого наездника. По запаху — альфа. «Плохо ему пришлось...» — с сочувствием подумал Изуку и склонился над незнакомцем без сознания. На разбойника и негодяя не похож: слишком хорошо и дорого одет... Омега осмотрел его. Не считая парочки синяков и ушибов, было ещё кое-что: когда Изуку ощупал одну из его ног, тот странно поморщился во сне и зашипел. Значит есть что-то... Решительно нахмурившись, Изуку завернул ткань портов и вновь осторожно осмотрел обнажённую раненую кожу. Когда незнакомец наконец с трудом разлепил глаза и тихо застонал от болевых ощущений, Изуку глянул на него с искренним беспокойством. — Ты... ангел? — с каким-то благоговением в голосе произнёс альфа и приподнялся на локтях, чтобы с восхищением посмотреть на своего спасителя. Тот поглядел на него и улыбнулся, силясь не засмеяться. — Нет! — не сдержавшись, он всё-таки хихикнул. — Глупый... У тебя растяжение. А у меня нет с собой ничего холодного... Хотя стой. Изуку пошарил по карманам и достал какую-то потёртую скляночку с жидкостью внутри. Бездумно вырвав часть своей одежды, он вынул пробку и напитал водой маленький тканевый кусок, чтобы приложить к обнажённой голени. — Вода... прохладная. Не ледяная, но тоже пойдёт, — тихо сказал Изуку, а после волнительно посмотрел на незнакомца. Только сейчас, наверное, он обратил внимание на особенную внешность альфы. Двухцветные волосы — и где такое видано? Да и глаза разного цвета... Прямо иностранец — подумал бы Изуку, если бы своими ушами не слышал, как тот говорил на их языке. — Спасибо... — он мягко приулыбнулся. — Как твоё имя? — Изуку... — запнулся, так как непривычно было говорить следующее: — Бакуго... Изуку Бакуго, — помолчал, а затем спешно продолжил: — Ты не волнуйся, боль быстро пройдёт, и снова будешь ходить... Тебе надо, когда ты там к себе вернёшься, ну, все твои раны обработать, знаешь, если ты хочешь, я мог бы... — Я знаю. Не надо, спасибо. Ты так добр... — альфа продолжал улыбаться мягко и мирно, любуясь видом прекрасного молодого омеги. Жаль, что меченого, но всё же. — Меня зовут Шото Тодороки... Повезло твоему альфе с таким омегой, как ты. — Нет, — он улыбнулся нежно. — Это мне с ним очень повезло. — Охотно верится... — Как ты сюда попал? — Изуку резво поднялся, его так и пробирало всего бесконечной энергией. — Твоя лошадь такая замечательная! Как её зовут? Почему ты упал? Ты не похож на новичка... — Тебе так интересно? — рассеянно спросил Тодороки, глядя вокруг, на зелёную траву и разноцветные лепестки маленьких луговых цветов тут и там. Должно быть, это райский сад, а он давно мёртв... Не может же быть всё явью. — Извини, — стушевался Изуку, вспомнив, что нужно быть скромнее. Омегам говорить много неприлично, особенно с альфами. — Всё в порядке, — Шото тоже попытался встать, когда боль поутихла, и у него получилось, хоть и не с первого раза. — Я прогуливался по привычным дорожкам. Затем мою подругу что-то напугало. Она взбунтовалась, побежала в другую сторону, как бы я ни пытался её остановить. Я упал, — каждое слово он проговаривал чётко и медленно, после небольшой паузы он перевёл взгляд загадочных разноцветных глаз на Изуку, после чего добавил: — Потом проснулся. — Это я знаю, — омега снова не удержался и хихикнул. Новый знакомый казался ему донельзя забавным. Наверное, потому, что он был совсем не похож на людей в его поселении... — А сам-то ты где поранился? — спросил неожиданно Тодороки, указывая на пару синяков, украшающих веснушчатое лицо. — Это? — удивлённо спросил омега. — Так это пустяки... Просто мой альфа. — Он тебя бьёт? — Конечно. Но за дело, — ответил Изуку, как будто в этом не было совершенно ничего страшного. Тодороки даже почувствовал себя немного неловко от этой искренне не понимающей ничего улыбки... — Будь у меня такой омега, как ты... — тихо и как-то грустно начал Тодороки, медленно прихрамывая с омегой к своей лошадке, привязанной неподалёку, — он бы ни в чём никогда не нуждался. — Я и не нуждаюсь, — ответил Изуку просто, с лёгкой улыбкой, а затем достал из корзины горсть сочных ягод и протянул её новому другу. — Будешь?  Тот как-то странно посмотрел сначала на ягоды, а потом на выражение лица омеги. Лучистое, веснушчатое, как солнышко, оно казалось ему милее всего на свете... Очаровательнее всего. Сердце у альфы сжималось при мысли, что кто-то мог обладать и не ценить этого. Плевать хотел... Как такое возможно? — Если бы ты мог поехать со мной... — Нет, — Изуку вдруг нахмурился серьёзно и уверенно сделал шаг назад. Будто кто-то спустил рычаг, нажал на кнопку, и настроение переключилось тут же, как по щелчку. — Но почему? — с болью в глазах спросил Тодороки, качая головой. — Что хорошего тебе сделал твой альфа? — Взял в мужья, поставил метку... — уверенно отвечал Изуку, улыбаясь. — Тодороки-кун... ведь я тебе не нужен. У меня есть свой альфа, я буду ему верен. И твой омега найдётся ещё... — Такого, как ты, не будет... — он склонил голову в бок, так что тень от челки закрывала глаза, делая их нечитаемыми. — Я никогда не испытывал ничего подобного. — Это очень мило, правда... — неуверенно начал Изуку, стараясь быть вежливым, хотя уже осознавал, что попал в неприятную ситуацию и надо бы выкручиваться. — Но мне уже пора идти. Только Изуку собрался сделать то, что задумал, как вдруг Тодороки схватил его запястье. И не отпускал, как бы омега ни старался вырваться. — Зачем ты это делаешь? — он посмотрел на альфу большими непонимающими зелёными глазами... такими прекрасными глазами, что Тодороки готов был упасть на колени и расплакаться. — Пожалуйста... Если я тебя отпущу... я тебя больше не увижу... — произнёс он глухо, как будто сквозь зубы. Изуку смотрел на него беспокойно, но страха почему-то не чувствовал. — Ты просишь невозможного... У меня метка. Я люблю своего альфу, — настаивал Изуку. — Пожалуйста, позволь мне хотя бы ненадолго отвезти тебя отсюда. — Каччан придёт за мной, найдёт, а потом... он убьёт и тебя, и меня, — побледнев, омега проговорил это, еле шевеля губами. И он знал, что не преувеличивает — именно так и сделал бы Катсуки. — Если он убьёт меня, так тому и быть. Я сражусь с ним в честной схватке, но ты... ты не заслуживаешь ничего из того, что я слышу, — с жаром сердца быстро выпалил Тодороки, уставившись отчаянно прямо в глаза омеги. — Ты должен меня отпустить, — сосредоточенно произнёс Изуку, пытаясь вырвать руку. — Ради твоего же блага. — Мне себя не жалко... ради такого. — Ты не можешь меня... просто забрать. — Пожалуйста... Скинь всю вину на меня, считай похитителем, но ты потом поймёшь, как сильно... Ох. Я не буду приставать, обещаю. Мне бы побыть с тобой совсем немного... И Изуку сдался. После всех этих пламенных речей. Он готов был заплакать, только понимал, что ничего не сможет сделать против сильной хватки альфы. В конце концов, смирение — единственное, что получается верно и очень хорошо у омеги. — Каччан это так просто не оставит... — продолжал причитать Изуку, сидя на седле позади Тодороки. Это единственное, что успокаивало. Пока лошадь неспешно шла в противоположную от дома сторону, омега вечно оглядывался назад, как будто ждал, что его вот-вот спасёт любимый муж... но тщетно. Никого не было за стволами, никто не появился из-за кустов. Изуку бы закричал, да только знал, что отсюда в поселении не услышат. Из всей этой западни радовало только то, что Тодороки обещал не приставать. Только этого не хватало. — Я всё ещё не понимаю, зачем ты так рискуешь... — проговорил тихо Изуку. Он почему-то верил, что Шото – в общем-то неплохой парень, и не ждал от него угрозы. — Я меченый, у меня есть любимый альфа, я люблю свою жизнь. А ты подписываешь себе смертный приговор... Ты не знаешь гнев вождя. — Возможность показать тебе другую жизнь куда важнее всяких рисков... Сколько у меня времени? Изуку чувствовал себя странно: всё это казалось сном. Неизвестный альфа, по-видимому состоятельный, с добрым выражением лица, с добрыми намерениями, ставит свою жизнь под угрозу, чтобы что-то доказать омеге. А по факту похищает его в своих целях. Как минимум это необычно. Как максимум стоило, наверное, давать по лицу и бежать сломя голову ещё на поляне... Но Изуку слишком сердобольный, чтобы так поступать. — Не более трёх дней, — наконец, ответил Изуку, когда прикинул все переменные в голове. — Каччан найдёт меня быстро. *** Огромный дворец. Вот что увидел Изуку, когда они, наконец, оказались в городе. Он никогда не бывал за пределами своей местности, никогда не уходил так далеко от дома. Лишь мельком слыша про эту чудесную величественную постройку, Изуку даже подумать не мог, насколько дворец красив! — Ты... из королевской семьи? И ты что, собираешься вести меня внутрь? — с дрожью в голосе шепнул он альфе, крепче хватаясь за его рубашку, пока лошадь неспеша вела их к воротам. Всё время он оглядывался на мощёные улочки и красивые постройки, ближе к центру города почти все они были каменные. Такие красивые, прочные дома, да ещё и с узорчатой резьбой он в жизни не видел... Шедевры архитектуры, не иначе. Вежливо обещаясь рассказать всё чуть позже, Тодороки слез, когда они прибыли к воротам. Переговорив со стражниками, он взял узды и повёл лошадь внутрь, пока Изуку в седле с восхищением и нескрываемым изумлением осматривал всё вокруг себя. Снаружи зеленеющие ухоженные сады, такие очаровательные, что у омеги глаза разбегались. Цветущие стебли с пухлыми яркими бутонами, пышущими красотой и богатством... Чудно. Пахло свежестью с нотками различных пряностей. — Ничего себе... — ахал Изуку, глядя вокруг и всё не мог налюбоваться потрясающим видом. Что уж говорить о дворце, который выглядел прелестно снаружи. Каким он был внутри Изуку даже представить боялся! Это было чудо света, созданное человеческими руками... Тодороки помог своему спутнику спуститься и передал лошадь в надёжные руки слуг. Изуку, кажется, только и видел вокруг людей, готовых повиноваться Тодороки в любую секунду. Но не видел семьи. — Тебе нравится здесь? — спросил принц, водя омегу по королевским залам. — Да... Очень красиво, — признался Изуку, но уже как-то и не смотрел на всё богатое убранство замка. — Если честно, даже слишком... — Тут я с тобой согласен, — кивнул Шото понимающе. Он как никто другой знал, как быстро глаза начинают болеть от этого разнообразия. — Мне бы на улицу... Тогда они прошли во двор. Изуку ступил на траву с таким счастьем, как будто целый век не видел своей родной природы. — Значит ты принц? — уточнил омега, наконец, садясь на траву чуть поодаль от замка, под красивым ветвистым деревом. — Самый младший в семье, — кивнул Тодороки. — Значит ты не потерялся тогда... — Изуку склонил голову с подозрительным прищуром. Шото присел рядом с ним и тихо вздохнул. Как и обещал, он не держался слишком близко к омеге. Да и запах чужого альфы бы не позволил... А так желал услышать собственный аромат Изуку! — Мне хотелось сбежать куда-нибудь подальше, вот я и сел на лошадь и помчался туда... куда угодно. — Как король отреагирует на то, что ты привёл кого-то вроде меня домой? — тихо спросил омега, размеренно поглаживая ладонями кончики зелёной травы. — Отцу на меня плевать. Его интересуют настоящие наследники, старшие то есть... А сейчас он вообще не дома. Сам понимаешь, война. Скоро и меня отправит в рекруты. — Плохо будет, если ещё и варвары нагрянут по твоей вине, — сосредоточенно заметил Изуку. Все мысли занимала только клятва о верности мужу. Хотелось увидеть его лицо... — Меня это не тревожит, — мирно качнул головой Тодороки, а затем посмотрел внимательно на омегу. — А сам-то ты? Доволен своей судьбой? — Вполне. Жаловаться не на что. Ну кроме того, что один принц решил устроить неожиданный экскурс по своим владениям... — Изуку усмехнулся невесело. Чувствуя напряжение между ними, Шото серьёзно сказал: — Я не лишаю тебя выбора. Ты можешь уйти в любой момент, если этого хочешь. Изуку посмотрел вдаль. Куда ему идти? Уйдёт, заблудится, там кто-нибудь загрызёт... Вообще ведь не найдут. А здесь хоть по запаху доберутся до него. Каччан уж точно. Он своё так просто никому не отдаёт. — Но ты же знаешь, что не уйду, — обиженно сказал Изуку и отвернулся, — самоубийца... — Извини, Изуку... — тихо пробормотал принц. — Я не хотел... Правда... Я просто... почувствовал вдруг... и это было так странно, я не захотел тебя отпускать. Омега повернулся и удивлённо посмотрел на альфу, а потом захихикал ярко, как колокольчики звенят. Не привык он видеть таких альф — слабости нараспашку, так ещё и заикается. На всё воля альфы... а этот как будто считает омегу равным себе. Вот чудной. — В любом случае от меня ничего не зависит, — мирно сказал Изуку. — Варвары придут. Тебе стоит этого бояться. — Посмотрим, когда- — Он убьёт тебя, — резко сказал омега, посмотрев принцу прямо в глаза. — И не уйдёт без этого. Как будто это его ничуть не заботило, Тодороки лишь улыбнулся мирной и красивой улыбкой. — Раз ты так веришь в мою смерть, может быть, исполнишь последнюю волю умирающего и побудешь со мной? — Я могу... — тихо отозвался Изуку. Исполнять чужую волю он умел отлично. Только своей у него не было. И когда Тодороки предложил почитать, тот скучающе согласился. Правда потом оказалось, что альфа вслух рассказывать не собирался, а омега читать не умел. Неловко как-то получилось... Изуку даже смутился, глядя в книгу, в которой разбирал не все буквы. В их деревне письменность — редкость, школы — роскошь. Но Тодороки был так вежлив — согласился выручить. Пару дней они сидели за книгами, и принц прикладывал все свои силы, чтобы научить меченого омегу читать. И Изуку понял, что ему нравится! Словно открылся целый мир, отличный от раннего... Перед глазами вселенная мигала миллионом своих лучистых звёзд, когда Изуку читал. Это было потрясающе. Ещё Изуку понял, что ему нравится выбирать. По привычке омега боялся лишний раз сказать, если ему чего-то хотелось, но Тодороки, как будто нарочно приторный, никогда не пренебрегал его желаниями. Вот почему Изуку реже оставался в замке и чаще гулял в садах. Природа манила его к себе... На улице близ дворца даже кошку заметил! — Это наша, — пояснил Тодороки, чуть приулыбаясь на неописуемый восторг Изуку. — Давно с нами. — Какая милая... Скоро окотится!  — звонко воскликнул тот, поглаживая белую шёрстку будущей мамочки. Она мурлыкала, самозабвенно потираясь у его ног, и Изуку счастливо улыбался. — Могу котёнка тебе отдать, если окотится... У вас нет животных? — Каччан против. Он не любит ни кошек, ни другую живность... — тихо ответил Изуку, не глядя на принца. Он немного привык к здешней жизни. Хоть, отдыхая, быстро обживаешься, а Изуку скучал по своим обязанностям и родным местам в доме, который он любил. Всё-таки себя обещался посвятить там... «Почему ты так любишь своего альфу?» — спросил однажды Тодороки. Изуку в этот момент собирал из цветов, растущих в саду, венок. Он повернулся удивлённо к подошедшему принцу с таким видом, будто тот спросил что-то невообразимое. — Он мой муж. Я клялся любить его, вот и храню обещание... Но ведь он неплохой, — Изуку привычно вернулся к цветам, продолжая: — Я знаю. Просто там, где он вырос, любить омег не принято. — Со всеми омегами ли у вас так? — Нет... — Изуку запнулся и замер. Перед глазами всплыл образ Мицуки. Вот она бы ни за что не позволила так с собой обращаться... — Отчего же ты особенный? Тодороки сел рядом, ласково вплетая стебель розочки за ушко и в пушистые кудрявые волосы, отливающие зеленью на свету. — Долгая история... — вздохнул, наконец, Изуку. — Просто так нужно, вот и люблю. А почему ж не любить, если хочется? Ведь это намного проще, чем бороться и ненавидеть... Нет, так бы и сгинуть недалеко. — Но ведь и у тебя есть выбор. — Был, — кивнул Изуку. — Я выбрал быть верным до конца и жить и в горе, и в радости. Быть рядом, терпеть нападки... — Но это ведь не всё, на что ты способен! — с болью сказал Тодороки, взяв его руки в свои. — В тебе такая сила... светлая. Ты способен на всё. И покорять горные вершины, и совладеть с любой силой! Я увидел твои глаза и понял... Шото всё говорил и говорил, о вершинах, о силе, о выборе... От чистого сердца. «Милый он, добрый,» — нейтрально определил в мыслях Изуку, но сам хмыкнул, отведя взгляд. Каччан не такой. В глазах Каччана не читается забота, но к нему так тянет. Связанные. В рубинах его альфы видно горючее, с лёгкостью воспламеняющееся от любой вспышки. Изуку так по нему скучает... — Прости, — он вырвал руки из тёплой нежной хватки чужих ладоней. — Я не хочу бороться и идти против судьбы... Моё место рядом с Каччаном. — Я понимаю... — после недолгой паузы грустно отозвался Тодороки и, наконец, отступил. У Изуку действительно было право решать. Он им воспользовался. И вскоре, когда Шото перестал докучать омеге, настало тихое время, проведённое отдельно друг от друга. Впрочем, заскучать они не успели. Ведь явился Он. Нет, не бог... но кое-кто, кто пытается до него достать. Во дворец ворвались стражники, чтобы донести всем, кто был, страшную весть. Варвары угрожают сжечь город и казнить всех жителей, если принц не отдаст то, что по праву принадлежит им. Они стоят у ворот с таким решительным настроем, что будут биться до последней капли крови, если потребуется. «Ты идти не можешь! Остаёшься здесь» — объявил принцу похищенный муж вождя и решительно протестовал на любые возражения с его стороны. Не было никакой чести. Не должно было состояться кровопролития. И схватки быть не должно... Изуку сам, с гордо поднятой головой, прошёл из замка к воротам, и настойчивым взглядом заставил стражников открыть проход. Медленной, но уверенной поступью он шагал прямо навстречу вождю. Не зная, что ждёт его, но окончательно принял решение — встретиться с судьбой с глазу на глаз. Катсуки тут же налетел на него первым, схватил за грудки (вместо тёплых приветственных объятий) и крикнул: «Где он?!» — Мёртв. Я убил, — твёрдо отвечал Деку. К удивлению всей толпы и даже глазом не моргнул. Затем покорно качнул головой в сторону дома и вольно прошёл вперёд. К общему изумлению толпа варваров медленно поплелась за ним. Пока обескураженный признанием вождь не догнал своего омегу. Но и слова не сказал. Они зашагали рядом молча. Под поражённые и боязливые взгляды городских, варвары шли назад, возвращаясь в свою коммуну. С миром. С богом... А Тодороки смотрел за шествием из окна дворца. Видя Изуку во главе, идущего рядом со своим альфой, он дёрнул занавески. И свет в комнате совершенно погас. *** Вернулась прежняя жизнь. Только стало немного иначе. Теперь Катсуки на мужа реже кричал, но и ласкал не чаще. Зато будто по-другому стал на него смотреть... Изуку и не знал, какую важную роль играет подобный подвиг в жизни чужеземцев. Но после того, как Деку объявил, что убил похитителя, а затем с готовностью вернулся назад, его зауважал не только Каччан, но и весь народ. Раньше такой неслыханной верности и преданности, конечно, не видели в местных... Но у варваров эти качества ценились безмерно. Изуку только улыбался по-прежнему и счастливо здоровался с каждым поселенцем. Готовил ужин, убирался по дому, встречал мужа и провожал — как обычно. Но было счастье в этой повседневной рутине. Жаль, сокрытое от глаз принца... Однажды собирая ароматные травы и наслаждаясь последними лучами солнца перед тем, как, наконец, настанет золотая осень, Изуку заметил птицу. Она стремительно летела высоко в небе, но вдруг сменила курс, направляясь прямо к нему. Мгновенно ринувшись вниз, она врезалась об землю. Взволнованный и напуганный, Изуку сразу подбежал и поднял беднягу, чтобы помочь. Но не тут-то было. Горделивая и сильная птица тут же, встряхнув перья, поднялась на плечо Изуку. В когтях её был свёрток бумаги, и она позволила омеге забрать его. После этого она устремилась в воздух и скрылась далеко за деревьями. Изуку думал не читать чужие послания. Ему-то точно никто бы писем не отправил — ошибка значит. Но только дома любопытство пересилило омегу, и он развернул жёлтую бумагу. «Дорогой Изуку, Раньше мне казалось, что выбор может быть единственно верным только тогда, когда он равняется безусловной свободе. Решительная борьба должна стоить того, если потом ты будешь счастлив. Однако я понял, что пытался навязать тебе своё представление об отношениях, о жизни и о свободе. И это было неправильно. Мне было жаль, что такой альфа, как твой, не боготворил или хотя бы не ценил то, что имел. Я искренне не понимал: почему ты думаешь, что твоей любви достаточно? Почему ты готов безвозмездно отдавать всё, что у тебя есть во благо твоего народа и жизни, которая совершенно не стоит того? До нашей встречи смирение казалось мне чем-то неестественным и разрушительным. Но и в ней, как оказалось, есть свои плюсы. Любить себя и супруга ведь недостаточно, чтобы быть счастливым, разве нет? Почему же тебе не хотелось, чтобы твой муж тебя любил? Однако теперь я понял, что не мне тебя судить. И не мне вмешиваться в ход вещей. Моё право — предложить. Твоё право — закончить жизнь неизменной рутиной, не продвигаясь вперёд. И я пытаюсь убедить себя, что в этом нет ничего плохого. Не знаю, как ты. Но знаю, что ответа не получу. Со мной всё в порядке. Решил идти воевать. Другого выбора нет... как и нет более смысла жизни. Надеюсь, ты будешь счастлив в том мире, который ты принял. С превеликой любовью, Тодороки Шото» — Что это у тебя? — вернувшись домой и застав мужа за письмом, Катсуки грубо выхватил бумагу и уставился на непонятные буквы. — Что здесь написано? — Понятия не имею... Кто-то, видимо, не донёс до получателя, — с еле слышной дрожью в голосе откликнулся Изуку и саморучно разорвал письмо, когда получил его обратно. Вот и всё. Со слезами, туманящими взор, он посмотрел в окно. Почему-то чувствовал себя странно, руки мелко дрожали, а сердце изредка пропускало удары от волнения. Но почему? Отчего было так беспокойно на душе? Изуку думал о том... что любовь — дар. И тот, кто умеет любить, заслуживает жить достойно, быть любимым... Может быть, что-то прошло мимо него, мимо Изуку, раз он не различил чего-то высокого и превосходного в принце, уставшего от своего богатства. Но мысли прервало что-то очень неожиданное: Катсуки неспешно и даже аккуратно обвил руками талию омеги и прижался к его спине, горячо выдыхая каждый раз в хрупкую шею, совсем рядом с меткой. Изуку покраснел — Каччан никогда в жизни не был настолько ласков. — Что-то случилось? — тихо спросил омега. — Когда у тебя течка? — рыкнул альфа, потираясь носом у мягкой кожи любимого супруга. — Наверное, скоро... — тихо сказал Изуку. Он и сам не знал, но не хотел злить альфу лишний раз. Тот наклонился совсем близко к ушку и сказал: — Нам нужны наследники.