Имена.

Бомгю думает о том, как доказать матери, что электрогитара это не просто увлечение, про которое он забудет через пару месяцев, а дело, с которым он хочет связать свою жизнь. Бомгю стесняется своего вокала, но, если хлопает дверь и ключи в замке проворачиваются два раза, а силуэт матери удаляется вниз по улице, то Бомгю может преодолеть страх и набрать побольше воздуха в лёгкие, чтобы наконец его голос был услышан. Хотя бы плакатами на стене. Бомгю любит музыку и мечтает поступить в соответствующий университет, но страх неудачи сбивает его с ног, и он готов повестись на уговоры матери пойти в «нормальное место, которое сможет обеспечить тебя и твою семью в будущем.» Нет, мама Бомгю вовсе не плохая женщина, но она пережила уход отца и работала не покладая рук, чтобы обеспечить себя и маленького Бомгю. Мама хорошая, добрая, отзывчивая, строгая в некотором плане, но она никогда не повышала голос и тем более не поднимала руку, но притесняла желания. В приоритете, конечно, стояла стабильность и уверенность в светлом будущем, но Бомгю так не хотел связывать себе руки поступлением в место, которое точно сделает его несчастным, что скандалил, закрывался в комнате, мучался бессонницей и уходил из дома, когда небо из глубинного-черного становится немного светлее. Бомгю до сих пор боится темноты, поэтому сидит на кровати, буравя взглядом окно и встаёт вместе с поздним солнцем, которое еле плетётся по небосклону. Весна хорошее время. В галерее мобильного телефона десятки фотографий цветущей сакуры. Лепестки под ногами исследуют мир с помощью порывов теплого ветра и Бомгю старается не наступать на них, желая, чтобы они увидели как можно больше миниатюрных домиков и красивых улиц. Бомгю не поднимает головы. Не видит, как солнце и полумесяц луны на разных сторонах горизонта просто останавливаются. Смотрят друг на друга, а после небо заплывает облаками розовой ваты, сдувая крошек–звёзд. Луна послушно оставляет свой пост и тянется к другой стороне земного шара, догоняя дочерей. Река Ханган приветствует юношу мягким шепотом волн, разбивающихся о каменные стены набережной. Бомгю идёт вслед за течением. Волны бегут вперёд куда-то к высоткам, и он решает свернуть в тихие пустые улицы. Бомгю не ожидает увидеть перед собой совсем новую скейт площадку. Это вызывает слабую приятную улыбку; нутро стягивает трепетом. Он покупает в автомате дешёвый виноградный сок и начинает приключение по скейт площадке. Юноша обходит рампы, рейлы... И знания элементов скейт парков на этом почти заканчиваются, потому что совсем ребёнком он поклялся больше никогда не кататься на скейте; та детская неудача казалась настоящей катастрофой, а смех старших ребят был не то, что бы дружелюбным. Клятву Бомгю сдержал. Скейт пылится у него под кроватью уже много лет. Несмотря на это скейт площадки всегда вызывали наивный азарт, который пробуждал в Бомгю разные чувства: от детского интереса до ностальгии. Бомгю видит пул и садится на край, свесив ноги. Весна ленивая и яркая после зимней спячки; она - трепетная и долгожданная после холодного колючего ветра и сугробов; она - облегчение и энергия после долгой простуды; она - счастье и свет после долгой зимней темноты. Птицы рассекают небо, тягучие белые облака тянутся на ними вслед, но быстро оставляют эту затею и начинают плыть в своём темпе. Бомгю смотрит вверх, и хрупкая свобода начинает наполнять тело от кончиков пальцев до самой макушки. Это чувство, едва знакомое, выражается блеском стеклянных глаз. Теплый ветер проникает сквозь хлопковую футболку в самое нутро. Внутри нет эха, там не звенит пустота и это осознание бьёт по голове, потому Бомгю привык обесценивать и думать, что на самом деле ничего там и нет. Бомгю замирает с трубочкой от сока во рту. Он боится пошевелиться. Он хочет напитаться этой энергией, хочет понять светлость чувств и осознать свою ценность, успехи, желания... – Привет. – Бомгю вздрагивает всем телом и давится соком. Он жмурится, кашляет. Незнакомец садится рядом, хлопает Бомгю по спине и тихо смеётся. Недовольство закипает. Юноша хмурится: «что тут смешного?» Кашель все же отпустил через пару минут. Коробка с соком чудом осталась в руках. Бомгю недовольно морщится. Он поправляет чёлку, чтобы пристыдить незнакомца взглядом, но напыщенная сердитость разлетается по ветру пеплом, ни одной даже хрупкой частицы не остаётся. Юноша перед Бомгю сидел в позе лотоса, уложив скейт на колени. Ветер трепал его черные волосы. В ушах было множество проколов и серьги кольца были в каждом из них, сверкая серебром. Черная майка открывала широкие плечи и сильные руки. Лисий взор, не стесняясь, прилипал к Бомгю, рассматривал и, наверняка, делал какие-то выводы. – Ëнджун. – Юноша протягивает руку. Уголки его губ тянутся вверх в искренней улыбке. Кажется, что у этого Ëнджуна совсем нет совести. – Бомгю. – Он аккуратно пожимает руку в знак приветствия. И они молчат. Ветер воет, мечась между домов. Дворовой кот с интересом смотрит на них, но скука одолела его слишком быстро, и он скрылся за ограждением скейт парка, оставляя тихое единение для них. Зачем? Ëнджун откладывает доску и легкомысленно ложится на асфальт, положив руки за голову и смотрит вверх. Бомгю какое-то время просто наблюдает. Запоминает точенный, красивый профиль и зачем-то тоже ложится на спину, тоже смотрит вверх. Небо переливается яркими цветами весны, создавая на своём бескрайнем полотне сахарную вату, мечты, надежды и сладость спокойствия, которое все так яростно хотят достичь, забываясь в нереалистичных целях, которые рано или поздно поставят подножку, или ударят под дых. Они молчат долго. Каждый думает о своём. Бомгю вновь думает о музыке, о желаниях, об ответственности, об обязанностях. В это бессонное утро дышится особенно легко, хотя на пятки наступают заботы о будущем, которые никак не оставят в покое и не дадут передышки. Холод этих мыслей посылает электрический ток и страх, которые наседают и парализуют. Солнце улыбается и напоминает о себе: слепит глаза, что приходится жмурится и защищаться ладонями, но всё равно с благодарностью принимать только окрепшие теплые лучи. Ëнджун думает о... Думает о Бомгю. Он думает о Бомгю дольше, чем следовало бы. Особенно учитывая тот факт, что они узнали имена друг друга пару минут назад, но интерес всегда вспыхивает неожиданно и быстро, оставляя след раздумий после. Ëнджуну нравятся длинные волосы Бомгю и его карие глаза, которые светлеют, когда солнце разглядывает лица. Помимо Бомгю и бессонницы он думает о танцах, об упорном изнурительном труде. Страх слабости и бедности обжигают, что одна мысль об этом заставляет подниматься вновь, включать музыку заново и пересматривать запись, разбирать ошибки, повторять, повторять уже застрявшую в голове восьмёрку. Искра, которая вспыхнула в груди совсем юного Ëнджуна продолжала сверкать и сейчас, кажется, что его энтузиазм нисколько не утих, а наоборот усилился. Ведь каждый выученный элемент, каждая чисто отработанная восьмёрка, гордость матери и поддерживающее похлопывание по плечу от отца– заставляли смотреть вперёд, подниматься выше каждый день и работать, превозмогая себя. Ëнджун думает о маме, которая нуждается в лечении, курсах таблеток, многочисленных мазях, отдыхе и спокойствии. Ëнджун думает, что безумная любовь мамы к танцам передалась ему. Он помнит, как мама долго плакала, когда получила травму и поняла, что на поправку она не идёт из-за постоянной нагрузки, а боли в суставах и ограниченность движений становились только ощутимее. Врачи поставили диагноз - "Остеоартроз", поддерживать условия для относительно хорошего состояния– тяжело. Мама тянула до последнего. Она старалась продолжать своë дело, игнорируя болезнь. Она не хотела сдаваться, не хотела подводить коллектив, не хотела ставить крест на своей карьере, но еë тело отказывалось работать в том же ритме. Нагрузки были серьёзными, а последствия страшнее. Благо, 4 степень болезни не успела коснуться еë. Реабилитация идёт медленно, потому что мама не привыкла стоять на месте, ей нужно двигаться, ей нужно было сохранить дело своей жизни, но этому не суждено было осуществиться. Поэтому, когда Ëнджун с блеском в глазах уговаривал родителей отвести его на пробное занятие, мама согласилась, несмотря на нестабильное финансовое положение. Мама учила его не бояться, она верила в него, она делилась собственным пламенем, которое питало юношу энергией и давала силы идти. Поэтому Ëнджун не смел сдаваться. Молчание их не смущало. Наоборот– это казалось более правильным, чем пустые разговоры. Их молчание продолжалось долго. До тех пор, пока в один из дней Бомгю не сорвался на слëзы. Слëзы страха, когда ты не знаешь, что будет дальше, когда кажется, что в будущем не будет ничего хорошего, когда думаешь, что для тебя этого будущего нет. Они лежали как обычно. Только слëзы блестели на солнце ярче, чем серебряные серьги Ëнджуна. Бомгю быстро отвернулся и сел, подобрав ноги под себя. Ëнджун повторил за Бомгю. Их молчание было нарушено слезами, аккуратным вниманием и лёгким соприкосновением ладони. Они едва касались друг друга, но этого тепла хватило, чтобы беспокойное сердце на миг смогло взять передышку. У Бомгю не было друзей или брата, не было тех, кто всегда смог бы принять его полностью или поддержать, хотя бы понимающим кивком. У Бомгю не было принятия со стороны, и он с трудом принимал себя сам. Точнее, пытался принять. Бомгю сглатывает. Слëзы продолжают бег. Дыхание частое, но тихое, потому что Бомгю так стыдно. Все было как обычно. Они часто встречаются здесь, будто дали обещание, когда назвали свои имена. Все было как обычно. Они рассматривали светлеющее небо, думали о своём, молчали, изредка переглядываясь. Бомгю купил Ëнджуну холодную газировку и это тоже было привычным, когда началась эта традиция покупать друг другу напитки...? Когда Ëнджун пришел с только-только разбитой губой и ушибами на коленях и локтях, магазины ещё не работали, а круглосуточные были довольно далеко, поэтому пришлось использовать подручные материалы: мелочь в кармане и банку холодной газировки. Несмотря на травмы Ëнджун улыбался, хоть губа и продолжала кровоточить. Бомгю смотрел на счастливого Ëнджуна и не мог его понять. На следующее такое бессонное утро Ëнджун пришёл и отдал Бомгю виноградный сок из того же автомата. Глаза Ëнджуна в смущённой благодарности спешили скрыться, мол, ему интереснее ограждение площадки, нежели искренняя улыбка Бомгю! На самом деле Ëнджун смущался собственного сердца, которое громко и бурно реагировало на юношу перед ним. Бомгю стыдно за слëзы. Стыдно перед Ëнджуном непонятно за что, но очень тепло от касания мизинцев. Оно было отчего то таким трепетным и бережным, что сердце ухнуло вниз, настолько это было нужным и приятным. Щеки полыхали теперь не только от горьких слëз, но и от тихого смущения. Их молчание впервые было прервано голосом Бомгю, который отчаянно искал поддержки и понимания со стороны. – Я могу поделиться с тобой? – Его голос звучал так тихо и неуверенно, ожидая бесспорного отказа, но он столкнулся только с принимающим кивком, что заставило открыться. Эта скейт площадка стала местом их спокойствия, утешения и мечтаний. Их личной зоной комфорта, скрытой от чуждых взоров и бездумного лепета прохожих. Это место было лишь для них. Отдано им всецело и беспрекословно.