Тяжело в деревне без нагана

Не надо было задерживаться у Шиона так надолго. Мысль тревожным порывом северного ветра проносится в голове, когда откуда-то сбоку, с верхушки облезлой ели, громко ухает филин. Юши вздрагивает и поднимает голову, встречаясь с его внимательным взглядом. Филин сидит неподвижно, словно языческий идол, но Токуно знает, что верить одним только глазам — дело гиблое. Особенно в этой деревне. Особенно ночью. Он глубоко вдыхает морозный январский воздух и идёт дальше, стараясь ступать как можно тише. Снег скрипит под ногами неожиданно громко, словно намеренно хочет привлечь внимание к маленькой фигурке, завернутой в меховое пальто по самый нос. Обувь тонет в свежих рыхлых сугробах, замедляя движения, а шапка так и норовит сползти на глаза, но Юши не обращает на это внимания. Он продолжает идти, испуганно озираясь по сторонам и шарахаясь треска замерзших веток. Вокруг ничего — только хвойные деревья, высокие сугробы под лунным светом да филин-одиночка, который все еще сидит на своей ели, словно языческий идол. До дома уже не так далеко — только пересечь небольшое поле, миновать пару соседских участков, перемахнуть через калитку и спрятаться, закрывшись на все замки, которые когда-то приладил дед. Тяжело в деревне без нагана, часто говорил он, ночью тут всякая нечисть шляется, так что всегда будь начеку. Юши на автомате ныряет рукой в карман и гладит дуло револьвера. Сталь холодит и без того замерзшие пальцы, но определенно согревает мысль о какой-никакой безопасности. Старенький наган раньше служил его деду и, судя по рассказам, ещё и прадеду, но признаков неисправности до сих пор не подавал. Дед отдал револьвер Юши, когда того только-только начали отпускать на прогулки позднее комендантского часа. Бабушке эта идея не нравилась, но она не могла ничего поделать с кипящей подростковой кровью и вспыльчивостью переходного возраста. Юши хоть и был довольно послушным ребёнком, но, когда дело касалось прогулок с друзьями или ночёвки у Шиона, он словно терял слух и восприимчивость ко всяким логичным доводам. Хотелось — и все тут. Юши уже давно не двенадцать, бабушка больше не ругает за поздние возвращения, хотя смотрит все так же беспокойно, а старенький револьвер — одно из немногого, что напоминает о деде. О нем и о том, что ночью тут всякая нечисть шляется. Нужно быть начеку. Лес кончается. Луна сверкает мелкими бликами на свежем снегу, укрывающем одинокое и совершенно пустое поле. Юши останавливается на границе между обледенелыми деревьями и похороненной под снегом прошлогодней травой. Глубоко вдыхает. Последнее тепло, кажется, покидает его тело вместе с паром на выдохе — Токуно чувствует, как холодеют ноги и затвердевают суставы на руках. Словно старые петли на двери, которые без специальной смазки будут визжать на самых высоких нотах. Он пристально осматривает поле из-под замерзших ресниц — снежный саван растягивается на несколько сотен метров, а за ним виднеются крошечные крыши домов с дымящимися трубами. Больше ничего. Ни деревца, ни кустика, ни души. И негде спрятаться. Летом Юши не придал бы этому никакого значения, ведь у него всегда был с собой велосипед и пара ног, которые в случае чего домчали бы его до дома быстрее соседского жигуля. Но сейчас он был по уши закутан в тяжёлую меховую шубу и толстый вязаный шарф — и это еще без учёта валенок и рыхлых сугробов по пути. Само собой, никаких готовых тропинок не было — метель началась сразу после того, как мальчики переступили порог избы Шиона, и закончилась совсем недавно, — так что Юши предстояло пробираться через снег самостоятельно. В любое другое время он бы остался на ночёвку — Семья О давно принимала его как родного, — но бабушке всю последнюю неделю нездоровилось, и Юши не мог оставить её на ночь одну. Даже с плотно закрытыми ставнями и подпирающим дверь сундуком не было никакой гарантии, что названые гости не решат наведаться к ним среди ночи. Зимой местная нечисть особенно дикая. Голодная. Юши глубоко вдыхает и шагает вперед. Он давит валенками сотни снежных позвонков, и они с хрустом ломаются. Шаг, второй, третий… Юши перебирает ногами так быстро, как может, стараясь не смотреть по сторонам — заморочат, собьют с пути и тогда непременно загубят. Дышит он прерывисто и часто: колючий зимний воздух царапает горло даже через шарф. Страшно подумать, как по такой холодине он бы добрался с голой шеей. Да уж, если бы не чрезмерная забота Шиона, Токуно бы точно слег с острой ангиной. Единственное, что смущало — это ярко-алый цвет пряжи. На бледном снежном фоне она выделялась слишком контрастно. Слишком заметно. Слишком… кроваво. Перед глазами мелькает картинка мертвого оленя, пристреленного дедом на охоте: багровые капли, утонувшие в сугробах, и огромная тёмная лужа, растопившая снег под ещё не охладевшим телом. Красное на белом. Кровь на снегу. Шарф на шее. Разорванное горло и огромная багровая лужа. Пряжа насквозь пропиталась. Юши трясет головой, прогоняя наваждение. Как дареному коню в зубы не смотрят, так и по поводу цвета одолженной одежды не возмущаются. Шион был очень добр, отдав ему один из своих любимых шарфов. Юши подягивает пряжу ближе к лицу, пряча обветренную кожу. Становится немного теплее. Шаг за шагом он пересекает мертвое поле, не вынимая руки из кармана. Револьвер уже пристыл к его вспотевшей ладони, но это сейчас волнует меньше всего. Крыши избушек размером со спичечные коробки становятся чуть ближе. В некоторых из них ещё горит свет. Наверняка бабушка тоже сидит с незатушенной свечой и ждёт его. Наверняка она не заперлась и даже не задернула шторы. Надо поторопиться. Снежные позвонки громко хрустят и крепко липнут к валенкам. Юши часто дышит в шарф, чувствуя стекающие капли конденсата. Пряжа точно уже насквозь пропиталась кровью да, точно, у тебя из носа идёт кровь ну же, посмотри под ноги, Юши, ты оставил за собой кровавую дорожку для нечисти она идёт за тобой, Юши идёт за тобой Юши жмурится, шепча отрицания и крепче сжимая скользкими пальцами револьвер. Он продолжает идти, почти бежать, но не решается открыть глаза, боясь и правда увидеть красное на белом. Кровь на снегу. Свое разорванное горло и соскользнувший шарф Шиона. Юши с усилием переставляет ноги — валенки с налипшими комьями снега, кажется, стали весить целую тонну — и, потеряв равновесие, с громким уханьем падает в сугроб. Морозные иглы тут же больно втыкаются в рефлекторно выставленные вперед руки. Маленькие трещинки на покрасневшей коже начинает ощутимо щипать. Юши с шипением отдергивает их от снега, складывает лодочкой и подносит к лицу, дыша на застомевшие пальцы в надежде согреть их хоть немного. Да уж, варежки с нелепым детским узором все-таки лучше носить с собой, а не оставлять дома, боясь оказаться посмешищем в глазах приятелей. Над головой, громко хлопая крыльями, проносится филин. Глаза языческого идола сверкают, когда он оборачивается, чтобы ухнуть Юши вслед что-то неразборчивое и скрыться в стороне деревни, где всегда тепло, людно и безопасно. Юноша вздрагивает и лихорадочно крутит головой, оглядывая поле, все также зловеще блестящее под холодной луной. Вереница его собственных шагов лентой тянется до леса, укрытого в сумерках. Верхушки черных деревьев протыкают ночное небо, и это почти выглядит красиво в сочетании с ярко мерцающими точками звезд. До того момента, пока две из них не мелькают между стволами ёлок. Юши вскакивает на ноги и, затаив дыхание, всматривается в хвойный частокол. Показалось? Но зловещие звездочки мерцают еще раз, на этот раз ближе, почти на границе с полем, и через мгновение из сумрака вытягивается огромная черная лапа. За ней вторая. Они вонзаются когтями в снег, и Юши чувствует, как его собственные ноги примерзают к земле в леденящем ужасе, когда из-за деревьев показывается гигантская волчья морда с голодным оскалом. Зверь ступает медленно, продавливает снежный покров, будто приспосабливаясь к глубине сугробов, и не отрывает взгляда от застывшего юноши. На белоснежном поле его силуэт, покрытый густой черной шерстью, выделяется отчетливее. Для волка это существо слишком огромное – оно могло бы потягаться с хорошим медведем. Жёлтые глаза искрятся чем-то неестественно враждебным, хищным, чем-то дьявольским, что точно не может принадлежать обычному лесному животному, даже очень-очень голодному. Оборотень. Конечности холодеют от вспыхнувшей в голове догадки. Точно, оборотень – дед с бабушкой часто пугали им маленького Юши, когда тот не хотел спать. Они рассказывали про огромного волка, что прячется в чаще и выжидает момент, чтобы напасть на тех, кто не спит. Тогда Юши прятался под одеялом и крепко зажмуривался – этот прием не раз защищал его от злых монстров, что шастали по ночам в поисках непослушных детей. Но сейчас это не поможет. Зверь крадется к нему не торопясь, не пытаясь скрыться, будто точно знает, что Юши не спастись, не сбежать. Не спрятаться. Юноша слышит сумасшедший бой сердца в ушах, но ни одна его конечность не двигается. Он стоит, завороженный размерами чудовища, и почти не дышит, вслушиваясь в скрип сугробов под когтистыми лапами. Внезапный хруст сухой ветки прерывает гипнотическую тишину. Зверь щелкает пастью и срывается на бег. Юши разворачивается и неуклюжими полупрыжками устремляется в сторону деревни. Сердце дико колотится в груди, он хватает ртом колючий воздух и как может быстро переставляет ноги. Валенки вязнут в сугробах, некстати замедляя движения, а звук преследующих волчьих лап неумолимо приближается. До деревни остается не так много, но оборотень явно движется быстрее. Неужели это конец? Слезы ужаса застилают глаза, морозя веки и щеки. Приземистые домики расплываются, сливаясь с мертвенно бледным полем. Ноги подводят. Ледяной ветер душит костлявыми пальцами. Комок паники застревает в горле неозвученным криком, как вдруг мысль о нагане деда мелькает в голове спасительным сигналом. Юши ныряет дрожащей рукой в карман и достает оружие. Тяжёлые прыжки приближаются. Не останавливаясь, юноша оборачивается и наугад палит по зверю. Мимо. Он чертыхается себе под нос и повторно взводит курок задубевшими пальцами, мысленно молясь о том, чтобы пуль хватило хотя бы на то, чтобы как-нибудь тормознуть проклятое чудище. Юноша снова оборачивается и с силой давит на спусковой крючок. Грохот выстрела сливается с воем боли, и существо спотыкается, окрапляя снег свежей кровью. Юши пользуется выигранными секундами, чтобы что есть мочи припустить в сторону дома. Адреналин циркулирует в крови с новой силой, толкая задубевшие ноги вперед, к безопасности, к людям. Злобный рык чудища разрывает морозный воздух, словно раскат грома. В нем слышится неудержимая ярость, распалившаяся от полученной травмы. Юши мельком оглядывается, чтобы оценить свои шансы на побег и с ужасом видит, как чертов зверь возобновляет преследование, несмотря на простреленную конечность. Юноша еще раз перезаряжает наган и стреляет. Щелчок. Глухой звук пустого барабана. Юши пробует еще и еще – бесполезно. Патроны закончились. Он наспех сует бесполезный револьвер обратно в карман и ускоряется, насколько может. Один выстрел дал ему возможность оторваться. Осталось только не упустить этот шанс. В легких гудит ледянящая вьюга, Юши почти не чувствует ног, но продолжает бежать, бежать, бежать... – Боже, пожалуйста... Лязганье хищной пасти снова звучит в опасной близости, когда до деревни остается всего ничего. Юноша минует первые дома на улице, надеясь, что нечистая сила отстанет, но громкое пыхтение, как на зло, не затихает. Вот и соседский дом – там уже потушили свечи, – и, наконец, родная изба. В окне еще мелькает огонек, значит, бабушка не спит. Остаётся надеяться, что она не загородила входную дверь сундуком. В таком случае для Юши все будет кончено. – Бабушка! Слово срывается с языка отчаянной молитвой, хотя Юши и не надеется, что его услышат. Он перемахивает через низенький забор и, не оборачиваясь, мчится к двери. Валенки скользят по расчищенной дорожке, и юноша запинается о маленький порожек, кубарем влетая в избу. Он тут же подскакивает, путаясь в широких рукавах и подоле шубы, и рывком захлопывает дверь прямо перед носом чудовища. Дрожащие пальцы сами знают, за какие рычажки дернуть, чтобы весь десяток металлических замков защитил дом от проникновения нечисти, и Юши благодарен им за это, потому что в ином случае глухой тяжелый удар, который пришелся по двери, не оставил бы от него мокрого места. – Юши... Юноша оборачивается, все еще рефлекторно подпирая дверь всем своим телом. Бабушка стоит в проходе с незатушенной свечой в руке. Она смотрит ему прямо в глаза, и в ее собственных отражается смесь ужаса, боли и облегчения. Они ничего друг другу не говорят. Только после еще одного – финального – удара по двери крупно вздрагивают, стараясь даже не дышать. Юши крепче сжимает ручку. Бабушка медленно подносит свободную руку к губам. На ее щеках поблескивают слезы.

***

На следующий день Юши привычно рано просыпается, привычно завтракает манной кашей с бутербродом и привычно отправляется в школу. Как будто ничего не произошло. Как будто вчера вечером в их дом не ломился огромный зверь оборотень с явным намерением сожрать всех, кто здесь живет. Как будто на дорожке от крылечка не остался едва различимый след огромных когтистых лап черной твари и россыпь крови, уже припорошенная свежим снегом. Ночью, похоже, была метель. Бабушка перекрещивает его на дорожку и закрывает дверь, чтобы не выстудить избу. Юши невольно оглядывается, но тут же отворачивается обратно, втягивая шею в воротник. По всей поверхности двери рассыпаны белесые царапины. Юноша жмурится и считает до трех, выходя за калитку. Когда он открывает глаза, то уже видит соседских детей, которые за руку с родителями шагают в школу под ярко горящими фонарями. Как будто ничего не произошло. Как будто никто ничего не слышал. Юши прячет нос в шарфе – на этот раз своем, темно-зеленом, – и сует руки в карманы, чтобы мороз не так больно кусался. Варежки он привычно оставил дома. До школы, слава богу, не так далеко идти – всего-то миновать пару кварталов вниз по улочке. Валенки Юши снова громко хрустят снегом, но на этот раз звук успокаивает. На этот раз он не среди глухого замерзшего поля. Он в деревне, где всегда тепло, людно и безопасно. Где есть куда спрятаться. Юши не стал рассказывать бабушке о том, что произошло. Да она и не особо спрашивала – только молча осмотрела, не поранился ли, да перекрестила дрожащей рукой. Кажется, она и без слов все поняла. Странно, что в этой деревне, где все так копошатся вокруг защитных ритуалов от нечисти, игнорируются сами факты ее нападения. Мысль никак не хочет укладываться в голове. Юши ставит портфель на скамейку и стягивает шарф, оглядывая коридор. Да, он не стал ничего говорить бабушке, но Шиону он точно расскажет все в мельчайших подробностях. Подумать только, на него напал оборотень! Оборотень! И он, Юши, его подстрелил! Сам! Где-то за стайкой младшеклассников мелькает знакомый красный рюкзак. Юши вытаскивает алый шарф из портфеля – чтобы точно не забыть вернуть его Шиону – и устремляется за другом быстрым шагом. Вот бы успеть до звонка на первый урок... – Шион! Эй, Шион! Но Шион, похоже, не слышит его за громкой галдежкой школьников. Юши прибавляет ходу, лавируя между учениками, и хватает друга за плечо, когда тот как раз хочет свернуть за угол. – Шион! Оглох что ли? Юши широко улыбается и разворачивает Шиона к себе лицом, сжимая шарф другой рукой. – Со мной вчера тако-ое произошло!... Юноша осекается на полуслове, когда друг громко шипит и отдергивает руку, предупреждающе зыркая в его сторону. – Аккуратнее. Только тогда Юши замечает, что рубашка Шиона на рукаве немного топорщится. Как будто его руку забинтовали в несколько слоев. Словно в подтверждение этой мысли, на привычно белоснежной рубашке друга появляется маленькое красное пятнышко и начинает медленно расползаться по ткани. Шион накрывает поврежденное место ладонью, отгораживая его от глаз Юши. Смотрит все так же хмуро. – Что там у тебя? Только быстрее. Но Юши почему-то не может сказать ни слова. Он завороженно смотрит на тыльную сторону ладони друга, скрывающую то маленькое красное пятнышко на белой рубашке. Красное на белом. Кровь на снегу. Шарф на шее. Юши до побеления костяшек сжимает алый шарф в руке и почему-то прячет его за спиной. – Ничего такого. Встретимся после урока. Он разворачивается и поспешно скрывается от Шионовых глаз за частоколом движущихся школьных фигурок. Тяжело в деревне без нагана. И с наганом тоже тяжело.