Мне очень жаль

Порванная одежда кружится в воздухе, летает среди ахающих и охающих поваров, членов WGO и зрителей, оседая на залитой луной и ярким светом софитов сцене; всё ещё набатом стучит кровь в висках, до ушей по-прежнему отдалённо доносится гулкое биение Дара, перемежающееся с радостными воплями мятежников. «Где же ты, Джоичиро? Почему не радуешься вместе с сыном, почему не выбежишь к нему, не обнимешь, не поздравишь с победой?» Почему? Азами Накири молча встаёт с судейского кресла, накидывая пальто на обнажённый торс, и направляется к выходу, ни с кем не попрощавшись.  Он чувствует взгляды спиной, улавливает сквозь хлопки и шум чей-то недовольный шёпот, но продолжает свой путь, не оборачиваясь, — всего лишь пройти по гладкому, кажущемуся сейчас слишком скользким полу, на пару десятков секунд оказаться ослеплённым белым сиянием, льющимся сверху, а после скрыться в темноте трибун, где дальше ждут не слишком длинный коридор и дверь, ведущая к вертолётной площадке: вот так, осталось совсем немного.  Азами ныряет в спасительный полумрак, заворачивая за угол, и прикрывает глаза, закусывая бледную губу: скоро он будет дома, скоро он сможет закрыться ото всех, положить фотографии Эрины и друзей времён академии лицом вниз, залезть под одеяло и не высовываться оттуда ближайшие пару сотен лет минимум. …Из груди вырывается рваный выдох, кулаки невольно сжимаются, а перед глазами пляшут цветные пятна. Азами Накири проиграл, не сумев отстоять свои идеалы, — и ничего позорнее в его жизни не было. Он поднимает взгляд, надеясь обнаружить выход на крышу в паре метров от себя, но вместо этого натыкается на тех, кого меньше всего хочет сейчас видеть, — честное слово, да даже встретить жену вместе дочерью было бы лучше. «Чёрт». …От стен веет прохладой, но по спине всё равно скатываются капли пота, а тело бросает в жар: Азами подавляет желание скинуть пальто и встряхивает головой, пытаясь смахнуть прилипшую чёлку со лба; перед глазами всё плывёт, ладони потеют, а лёгкие будто вырвали из груди. «Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт». Гин пахнет дорогим одеколоном и кожей, Джоичиро же насквозь пропитан специями, свежим северным ветром и чем-то ещё, таким болезненно знакомым, что глаза, которые многие считают безжизненным и пугающими, начинает подозрительно щипать.  Азами незаметно делает очень глубокий вдох и клянётся себе, что не будет реветь как ребёнок. — Йо, Накири. Он не останавливается, идя вперёд, нарочито делая взгляд отсутствующим и пустым, не обращая внимания ни на отчего-то встревоженный голос Гина, ни на дальнейшие слова Джоичиро, доносящиеся до него, будто сквозь толщу воды.  Вот он. Человек, из-за которого Азами по большей части всё это и затеял: чтобы спасти, чтобы уберечь, чтобы не потерять; не позволить жестокому миру сломать и заставить усомниться в своих способностях, не позволить заплутать среди дюн и ветров кулинарной пустыни, где так легко потерять всё, что ты имеешь, — и в том числе себя. …Ему не дают выйти наружу. Плеча касаются пальцы, держащие нежно, но крепко, над ухом звучит Джоичиро — Азами вновь не может разобрать ни единого слова, зато чувствует, как Гин осторожно треплет его по волосам и немного сбивчиво прощается, похлопывает Джоичиро по плечу, прежде чем торопливо удалиться. «Великолепно». — Азами. Он наконец-то может нормально слышать его: имя, сорвавшееся с чужих губ, обжигает мочку уха, и Азами крупно вздрагивает — зрачки чуть расширяются, затапливая и без того чёрную радужку, а сам он оборачивается, наконец-то смотря глаза в глаза. Так правильно и неправильно одновременно. — Сайба. Голос сухой, почти надломленный. Азами машинально облизывается и встряхивает плечом, пытаясь сбросить чужую руку, но Джоичиро только качает головой, упрямо поднимая губы.  — Нам надо поговорить. О, ну, разумеется. Поговорить. Сейчас Сайба-чёрт-бы-его-побрал-Джоичиро наверняка сделает умное лицо, как и подобает бывшему семпаю, а затем обстоятельно объяснит, где же именно глупый и, очевидно, возомнивший о себе слишком много кохай был неправ, не забыв приправить всё собственной историей и фразочкой вроде «Счастье у всех разное» или «Кулинария многогранна». — Поговорить? — правая бровь изящно выгибается, а в голосе сквозит неприкрытая горькая насмешка. — Полагаю, нам не о чем разговаривать. Пари окончено. Ты, твой сын, моя дочь, господин директор, мятежники победили. Как и обещал, я больше не буду вас трогать, пытаться ограничивать и препятствовать вашим затеям. В последнем слове явно чувствуется сочащийся яд, почти злоба, и Азами справедливо считает, что такой намёк должен понять даже непробиваемый Сайба, но тот даже не думает отступать — наоборот приближается, теперь почти касаясь кончиком носа его собственно. Азами шумно сглатывает, нервно хрустнув пальцами. Что ж, стоит признать, это даже… пугает. — Я хочу… — Джоичиро звучит… неуверенно? Азами нервно одёргивает пальто, пытаясь вспомнить, когда видел его таким в последний раз, и не может.  Напряжение и ощущение странности происходящего только усиливаются. — В общем…  — Говори уже, Сайба, — немного резче, чем хотел, отвечает Азами и тотчас мысленно отвешивает себе пощёчину: он злится, потому что проиграл, потому что не смог доказать свою правоту, а ещё потому, что не сумел присвоить Джоичиро Сайбу себе полностью и без остатка, но, какими бы ни были причины, вряд ли поведение Азами сейчас можно назвать сейчас достойным семьи Накири и того идеала, который он данным-давно сам выстроил у себя в голове. А впрочем… плевать. Теперь уже на всё плевать. — Я хочу извиниться перед тобой, Азами, — наконец собирается с духом Джоичиро, но, Боги, лучше бы он этого не делал: Азами, рвано схватив ртом воздух, замирает, судорожно стискивая кулаки, смотрит внезапно так потерянно и неверяще. «…Что?» — Мне очень жаль, — продолжает Джоичиро и, явно желая добить его окончательно, кладёт вторую руку на другое плечо, чуть сжимая, теперь стоя так, будто собирается… поцеловать? Внутри мгновенно всколыхивается буря эмоций, и, честно говоря, Азами даже не знает, какую именно ему сейчас следует выбрать — смущение? Волнение? Гнев? Радость?  Он не понимает. Он слишком давно ничего не чувствовал кроме острого, почти пожирающего изнутри желания добиться Цели. — Я не хотел причинить тебе такую боль, но, пойми, я… — Джоичиро отводит взгляд куда-то в сторону, и Азами, совсем неаристократично приоткрыв рот, может поклясться, что видит, как его уши алеют, — даже не представлял, насколько важен тебе. Прости. Пожалуйста. Азами давится воздухом.  Это действительно происходит. Джоичиро Сайба, а ныне Юкихира извиняется, чёрт побери. Перед ним. Сжав и разжав кулаки несколько раз, пытаясь восстановить безнадёжно утерянные спокойствие и отстранённость, Азами всё же находит в себе силы заговорить, пусть и несколько минут спустя. — Когда ты ушёл, — он даже не представлял, как глухо может звучать его голос, — мне казалось, что мир рухнул. Можешь считать это преувеличением, но тогда я себя чувствовал именно так, — глаза снова противно щиплет, и Азами остервенело кусает себя за губу, раздирая-таки её до крови. — Боль и разочарование накрыли меня. Ты был моей музой, Сайба. Моим самым лучшим семпаем, идеалом, кулинаром, на которого я равнялся. Ты был воплощением моих мечтаний и… — Азами опускает взгляд, немного прикрывая глаза и в конце концов тихо добавляя: — …надежд. А затем, вскидывая голову, словно боясь, что Сайба не даст закончить, в то же время ощущая, как что-то, так долго давившее на сердце, испаряется, и сбивчиво, возможно, слишком громко говорит: — Да! Надежд на будущее кулинарного мира. Я верил, что ты перевернёшь его, установив новые стандарты высокой кухни и изысканного вкуса… И я знаю, я знаю, что ты не виноват в том, что я возложил на тебя это, что я ждал от тебя определённых поступков и решений… Азами замирает, потрясённый тем, что только что произнёс. Да. Всё правильно. Сайба Джоичиро и в самом деле страшный раздолбай, временами вообще не думающий о последствиях, однако подобные мысли и желания кохая явно не должны быть его проблемой. И это точно не то, за что ему следует извиняться, как бы приятно это ни было для самого Азами. И всё же… — Но мне было больно, — наконец-то выдавливает из себя он, чувствуя, как эта простая истина обрушивается на него, словно поток ледяной воды. — Больно, очень больно. Ты слышишь меня, а, Сайба? Знаешь значение этого слова?  Он кричит. Оглушающе и отчаянно. Голос разносится по коридору, отскакивает от голых стен, эхом расходится дальше, растворяясь в липкой темноте, — кто знает, может быть, отголоски даже долетают до дверей, ведущих к сцене? Азами чувствует, как его трясёт, как перед глазами всё прыгает, а лёгкие разом лишаются кислорода и… руки. Сильные, уверенно обнимающие его руки, притягивающие к горячему телу; подглаживающие по спине ласково и успокаивающе. — Почему ты вообще пришёл извиняться? — утыкаясь лбом в плечо Джоичиро, всё же произносит Азами, тихо, едва слышно; беспомощно. — Сам, что ли… — Нет, — перебивает его тот и, помолчав, отведя взгляд, нехотя добавляет: — Гин. — Ясно. Они замирают: Джоичиро немного сжимает волосы на его голове и, вероятно, думает о чём-то своём, а Азами, закрыв глаза, вслушивается в стук собственного сердца. После ухода Сайбы, депрессии Маны и побега Эрины он был уверен, что у него в груди лишь пустота, холодная и бесцветная, но сейчас, внимательно отсчитывая удары в мерном ритме, с каждой секундой убеждается в обратном.  — Это всё, что ты мне хотел сказать? — спустя минут десять Азами немного отстраняется, смотря на Джоичиро странным бегающим взглядом.  Он не понимает, как должен смотреть на него сейчас. — Нет, — чужой голос наполняется уверенностью, какой-то болезненной решимостью. Между густыми бровями залегают складки, и Джоичиро твёрдо произносит: — Пусть формально я и не несу никакой ответственности за твои ожидания и прочее, но… всё равно я был идиотом, который не видел дальше своего носа, — он снова затихает, однако, словно слыша невысказанное Азами, слегка издевательское, а сейчас наверняка ещё и полное горечи: «Это всё?», быстро продолжает: — И не подумал о том, как такой поступок повлияет на других людей, которые, возможно, дорожат мной. …И снова молчание. Как будто этот порыв откровений забрал все силы, всю искренность, и теперь Джоичиро сдулся, потускнев, не зная, что сказать, а, может, просто не находя смелости это сделать.  — Теперь… всё? — голос вновь охрипший, кажущийся чужим, но Азами только шумно сглатывает и смотрит, смотрит на Джоичиро не отрываясь, будто бы силясь найти ответ в этих слегка затрепетавших ресницах, подрагивающих уголках рта, морщинках на лбу. — Я хочу поцеловать тебя, — целую вечность спустя выдыхает тот; коротко и жарко, почти касаясь губ. Смотрит непривычно и будоражаще, так, что у Азами чуть подгибаются колени. — Можно? — Да, — он отвечает быстрее, чем успевает всё как следует обдумать, и впервые в жизни ничуть не жалеет. — Тебе — можно. Можно. Глаза у Джоичиро шальные и хитрые, но при этом мягкие и тёплые, завораживающие. Азами невольно подаётся вперёд, задерживая дыхание: радужка, напоминающая по цвету густую сосновую смолу или топлёное молоко, переливается, будто на солнце, а зрачки немного сощуриваются, словно они сейчас не в полутёмном коридоре, а где-то на заросшем летними цветами лугу.   «Красивый», — Азами как в тумане неуверенно поднимает руку и чуть дрожащими бледными пальцами оглаживает загорелую щёку — солнце определённо любит Джоичиро, это видно по его кое-где светлым прядям и немного грубоватой коже, так не похожей на его собственную мягкую и местами слишком чувствительную.  Красивый. — Азами, — голос Джоичиро глубокий и успокаивающий. Пальцы, крепкие, мозолистые, но при этом длинные и по-своему изящные подцепляют его подбородок, а большой скользит по нижней губе. Дыхание невольно сбивается.  — Наклонись немного, — это просьба… или даже скрытый приказ? У Азами слегка расширяются ноздри от внезапно накатившего возбуждения, лишь от одной мысли, и он послушно делает то, что было сказано, упираясь лбом в лоб Джоичиро. На несколько секунд они застывают, рассматривая друг друга: Азами слизывает выступившие капельки крови, осторожно касаясь линии роста волос на затылке, невесомо поглаживая кончиками пальцев. Его лицо всё ещё подвижное, живое, отражающее все испытываемые им эмоции, но теперь носит следы прожитых лет, пережитого опыта.  Азами прикрывает глаза, тихо выдыхая. «Интересно, а что сам он?..» Закончить мысль ему не дают.  Губы у Джоичиро горячие и твёрдые, а язык слегка шероховатый. Азами вздрагивает, когда тот чувственно проводит им по его рту, будто бы собирая остатки чего-то безумно вкусного, а затем просяще толкается внутрь, оглаживает дёсна и нёбо, наконец находя его собственный язык и сплетаясь с ним, увлекая Азами в головокружительный сладкий поцелуй. Мысли из головы вылетают, как по щелчку пальцев, оставляя после себя только приятный флёр чего-то волнующе-приятного, руки сами обнимают человека напротив крепче, а сам Азами полностью растворяется в давно забытых ощущениях, тая от проявляемой к нему нежности и редких вспышек страсти, дрожа в объятиях и отчаянно желая, чтобы это никогда, никогда заканчивалось… — …Эй, Азами, а что ты планировал делать до того, как столкнулся со мной и Гином? — спрашивает Джоичиро, чуть склонив голову, когда им всё же удаётся оторваться друг от друга и немного отдышаться.  — Перевернуть оставшиеся фотографии лицом вниз, закрыться ото всех и вся, спрятаться под одеялом и не вылезать оттуда ближайшие пару сотен лет, — послушно отвечает он, чувствуя, как на мгновение становится неуютно, но затем поразительно легко и спокойно от собственной честности. Джоичиро звонко смеётся, запрокинув голову, и его смех вибрациями расходится по телу Азами, концентрируясь в груди, создавая там нечто настолько колющее, лёгкое и воздушное, желающее вырваться наружу, что бледные губы невольно растягиваются в улыбке, а воздух неуверенно разрезает тихий хриплый, но вполне искренний и беззлобный смешок. Джоичиро же шумно дышит, пытаясь отсмеяться, вытирает выступившие на глазах слёзы и довольно ухмыляется, похлопывая его по плечу.  — Звучит ужасно… прямолинейно. И так на тебя непохоже, — он явно веселится, искрится, словно фейерверк на фестивале, касается его, то невесомо-обжигающе, то ощутимо, болезненно-приятно, и это, чёрт побери, крайне заразительно. …Опасно заразительно — ему определённо нужно запретить выглядеть и вести себя так при других! — Знаешь, Азами, у меня всё-таки есть идея получше, — Джоичиро, наконец восстановив более менее ровное дыхание, встаёт практически вплотную, раскачивается на носочках, засунув руки в карманы.  В голове невольно всплывает образ Юкихиры Сомы, и Азами, вздрогнув, чувствует эту приятно-тревожную атмосферу, явного предвестника какой-то сумасшедшей идеи или очередного вызова.  — Как насчёт того, чтобы поесть в моём ресторанчике? — наконец звучит предложение, и Азами понимает, что интуиция его снова не подвела. — Ты шутишь, — рвано выдыхает он с небольшой заминкой, не в силах найти более подходящую реакцию, описывающую все эмоции, накрывшие его сейчас.  — Ничуть, — Джоичиро качает головой и без предупреждения обхватывает тонкое запястье, чуть сжимая, нежно, но в то же время настойчиво. — Мы сейчас временно закрыты, но ради тебя я включу плиту, куплю свежих продуктов и даже обещаю не готовить кальмаров в арахисовой пасте.  Глаза напротив по-прежнему немного светятся, будто Сайба озорной школьник, а не взрослый мужчина, на губах играет лёгкая усмешка, но сам он серьёзен, и Азами со страхом, волнением и каким-то детским восторгом осознаёт, что это не забава, не розыгрыш — Джоичиро действительно зовёт его с собой. К себе. Азами требуется несколько минут на то, чтобы вспомнить, как правильно дышать. — …Хорошо, — в конце концов говорит он, ощущая, как губы трогает тонкая естественная улыбка, ещё один камень спадает, а на душе становится совсем легко. — Но я пойду выбирать продукты вместе с тобой. — Без проблем! — Джоичиро расплывается в широкой улыбке и смотрит на Азами с такой любовью, что сердце сжимается невыносимо болезненно-сладко, почти заставляя брызнуть слёзы из глаз. — И это будут лучшие магазины и рынки, которые есть там поблизости. — Разумеется! — И, Джоичиро… — Да? — Кальмары в йогурте тоже под запретом. — Что? — на чужом лице, мгновенно перекосившемся, отражается настолько ребяческая обида, что Азами, не сдерживаясь, хохочет, запрокинув голову, и, дразнясь, отбегает на пару шагов, почти выходя на улицу. — Нет, постой, это нечестно! Эй, слышишь меня? Азами!.. …Солнце, прекрасное и величественное, медленно восходит над линией горизонта, освещая припорошённый свежим снегом остров Хоккайдо, отражаясь лучами от покрытых ледяной коркой водоёмов, высоких прозрачных окон в здании, где буквально пару часов назад проводилось одно из самых масштабных кулинарных состязаний, и медленно сказывающихся со щёк слёз Эрины Накири, стоящей у одного из таких окон и смотрящей на вертолётную площадку со странной смесью неверия и надежды, словно впервые видя отца, уворачивающегося от вездесущих рук бегающего за ним Сайбы-сенсея, счастливо смеющимся.