Больше нет

      — Ты когда-нибудь думал, о том, почему во снах все чувства такие гипертрофированные. — Ее голос был бархатным, чуть низковатым, для такой некрупной девушки. — Вот я сплю, и во сне мне приходит какой-то сюжет. И кажется, что он прошибает на слезу, приводит в экстаз и все вот это. А потом еще и авторское чувство добавляется, будто бы это что-то, ни много ни мало, гениальное. И проснувшись сразу хватаешься за телефон, лезешь в заметки и выписываешь.       — А потом оказывается, что это все полная херня? — Заметил я, переворачиваясь на другую Ее коленку.       — Вот именно! — Воскликнула Она, хватаясь рукой за свой затылок. — а порой, просыпаешься на середине, прямо на самом интересном месте, пытаешься уснуть, досмотреть, что-же там было, и в итоге засыпаешь, а утром никак не можешь вспомнить, что тебе такого гениального снилось.       — Думаешь, много шедевров мы так потеряли?       Я лег на Ее ляжках так, чтобы смотреть Ей прямо в глаза.       — Думаю, что, по правде ни одного. В конце концов, это нам все просто кажется таким гениальным, а на самом деле — простая чушь. И вообще, сознание или подсознание, какая к черту разница, все это у нас в голове, если мысль забралась в голову, куда Ей деваться? Все-таки когда-то Она всплывет.       Она положила руку мне на лицо. У Нее всегда были такие мягкие, бархатные ладони. Даже когда «Анна» совсем Ее высушила, превратив в обтянутый пергаментом скелет, руки оставались мягкими и нежными, чуть пухлыми и влажным.       Я резко шмыгнул носом, чтобы Она убрала руку, но та восприняла это как вызов, и в шутку начала меня душить.       — Да успокойтесь вы, черти, — выкрикнул я и сквозь хрипоту засмеялся.       — Не пущу, не пущу! — Начала Она дразниться.       Тогда я, имитируя раздражение, закатил глаза, а потом перестал всячески сопротивляться. В ту же секунду, девушка потеряла всякий интерес ко мне. Тут же я поднялся с Ее коленок и потянулся к бутылке пива, которая стояла на краю крыши.       — А кто говорил, что он трезвенник? — Ехидно заметила девушка. — Хлещет и не стесняется!       — Иди ты, не смотри на меня! — Засмущался я, и опустил бутылку, так и не сделав глоток. Как только стекляшка выскользнула из руки, сразу появилось какое-то облегчение, снова вернулся утерянный на секунду задор. — Не алкашу меня попрекать!       — Это я-то алкаш? — Она сцепила руки на груди, делая вид, что страшно обижена, хотя с лица не сползала ироничная ухмылка. — Всего-лишь немного жидкой легкости бытья.       — Все вы так говорите. — Сказал я, и тут-же мысленно, вдруг, помрачнел.       Сам не знаю от чего, просто, по странному моему обыкновению, на голову свинцовым ветром нахлынула какая-то глупая хандра. В такие моменты, я всегда правой рукой зарываюсь в волосы, пригибая их назад, и сгибая пальцы, сжимаю волосяной комок в кулаке. Потом сажусь на край крыши, кладу ногу на ногу, а на ту, ставлю локтем руку, и уж на ладонь роняю голову.       — Опять просто задумался? — Сказала с легкой издевкой девушка.       Она знала, что я обычно отвечаю, на вопрос: «ты чего приуныл», и так вот шутила. Я усмехнулся Ей в ответ. Не от остроумия, отнюдь, а скорее, как «Отвали ты уже, я не грущу».       — Ну и хандри себе, — сказала Она уже тем голосом, который мне был порядочно знаком, и заговорила о чем-то будничном, будто бы сама с собой.       Она говорила так всегда, пока не была погружена в философствования или размышления. У Нее был такой глухой тембр, иногда, в моменты ложной заинтересованности преображающийся в матовый. Голос вечно был уставшим, Она обильно и тяжело вздыхала, иногда цокала языком — это был какой-то нервный тик. — Она помногу тянула гласные, не столько маскируя свой сельский говор, сколько, для того, чтобы заставить собеседника скучать. По тому-же Она дела длинные паузы, и вообще, постоянно, совершенно намеренно выражалась пространным языком.       Она начала так делать просто, чтобы от Нее отстали. Такая манера речи никого не увлекала и даже отпугивала тех людей, к которым, сама Она не проявляла никакого интереса. А потом это вошло в привычку, в моменты собственной скуки или лени, — А такие моменты составляли большую часть Ее жизни. — Она уже просто не умела говорить иначе.       А меня, эта Ее манера речи всегда как-то гипнотизировала. Я и сейчас не могу понять, как это работает, да только все прочее, в те минуты отходило на второй план. И проблемы, еще минуту назад, так обласканные вниманием, отходили на второй план. И даже ветер, на высоте шестнадцати этажей затихал.       Вдруг я улыбнулся. Как мне легко стало, просто Ее слушая.       «Эта девушка все-таки асоциальный гений».       Заметив, отступившую мрачность, Она присела рядом со мной. Ее плечо соприкоснулось с моим. Она повернулась в мою сторону, и сказала:       — Что? Царевне Несмеяне уже лучше?       — А я и не грустил, ты правильно сказала, что я задумался.       — Дурак ты! Слышишь? Дурак Марк!       — И шизик, и бессовесный тип, и урод, и моральный в том числе. Куда мне деваться.       — Вот именно. — сказала Она, и плюхнулась мне на колени.       Я опять посмотрел в Ее глаза, и опять так и не смог понять, какого они все-таки цвета. Опять Она потянула меня за руку, чтобы я положил Ее на девичьи волосы.       — Зря ты их покрасила. — Буркнул я. — Рыжий тебе не идет.       — Ты просто не привык. Когда я покрасилась в блонд ты говорил тоже самое, ничего, потом привык.       Я улыбнулся:       — Может быть.       — Думаю, может мне в синий волосы покрасить?       — Место моей Рамоны Флауэрс теперь вакантно, почему бы нет?       — Иди ты в жопу, Пилигрим! Я про другой синий, как небо.       — Хочешь быть как небесное дитя?       Она усмехнулась и отвела взгляд в сторону, и в нос себе иронично буркнула:       — Боюсь, с моими заслугами, в рай меня не пустят…       — Да и к черту этот рай. На небе места много, затеряйся где-нибудь среди облаков. Будешь без рая, сама по себе девочка, своя собственная.       — Круто ты придумал. — Она потянулась рукой к моему лицу, и разворошила мою челку. — Вот только бы с облаков не упасть.       — Ну, милая N вот, должно быть упала. — Я опять улыбнулся, вспоминая о милой N. Мне хотелось наслаждаться этим моментом. Оставаясь наедине с собой, я непременно грустил, вспоминая мою милую N. И только в чьей-то компании, я неизбежно мог думать о ней без хандры. Я снова и снова про нее вспоминал, и мечтательно протянул. — Красивая как ангел… — А чуть подумав, добавил. — …и безрассудная как контуженная.       — И ты мне еще говоришь, что про нее шутить нельзя, не стыдно тебе?       — Не стыдно.       — Вот и мне не стыдно сказать тебе. — Она на меня вдруг посмотрела, потом вдруг на секунду отвела свои глаза в сторону, и, кажется думала, что бы такого сказать, но в итоге ничего так и не придумала. — Знаешь, что? Дай пиво!       — Слушаюсь и повинуюсь. — Рассмеялся я.       Я, не вставая с места, потянулся за бутылкой, а девушка встала с моих коленей, и начала осматриваться по сторонам. Словно не были мы с Ней на этой крыше столько раз. Словно Она не видела бессчетное число раз эти близнецы-штабеля шестнадцатиэтажных человейников. Не видела водохранилище, на котором плясало отражение солнца. И не видела Она эти мосты, словно нитки-стяжки на водохранилище. Как будто это и не вода, а простая дырка на пальто.       — Хорошо здесь. — Протянул я банальную фразу, заметив, как милая Она так любуется видом вокруг. — Спасибо тебе, что показала мне эту крышу. Здесь правда все совсем другое       — А ты меня не поцелуешь, в благодарность?       — Не поцелую, уж прости, не могу. — Я встрепенулся, по моим коленкам пробежала дрожь, а потом ноги вдруг отяжелели, словно я теперь никогда не смогу встать с места. И я повторил. — Не могу.       — А если бы я настойчиво попросила…       — Не могу. — повторил я.       — А за пожалуйста?       — Не могу.       — Ну за бо-о-ольшущее пожалуйста? — Она обняла меня.       И я обнял Ее в ответ. Так крепко, так сильно, так, словно это последний раз, когда я Ее обнимаю. И на мои глаза навернулись слезы.       — Не могу, прости, прости пожалуйста.       — Да почему? Опять из-за твоей милой. — Она остановилась, словно почувствовав недостаток почтения в своих словах. Она вздохнула, проглотила ком в горле и пробовала повторить это слово. — Твоей… — споткнулась еще раньше и закашлялась. Так Она, обычно маскировала то, что читая, сбилась с текста. — Твоей милой N. — Произнесла Она наконец нежно и почтенно, так, как, пожалуй, не смог бы сказать и я.       — Да нет, боже мой! — Сказал я, и от мыслей о милой N вскружилась голова. Потом, за ворот рубашки что-то потянуло в бездну, с крыши. Я потерял равновесие, но Она удержала меня на месте. — С моей милой N уже все проще.       — Что-то изменилось между вами?       — Строго говоря — Не особо. Она все еще, конечно, N. Она все еще милая, даже милее чем когда-бы то ни было раньше. И, пожалуй, в какой-то мере она все еще моя. Но это не важно, у нас теперь другие жизни. Я в ее жизнь нет-нет, да впутаюсь, а вот она в мою пока не лезет.       — Так в чем-же дело, если она не помешает нам. Ты сам не хочешь?       — Боже мой! — Я засмеялся, раскатисто и истерично, так, что должно быть любой принял бы меня за сумасшедшего. — Я? Я бы хотел этого больше всего на свете!       — Так в чем дело, если не в тебе?       — Дело, в тебе! Тебя ведь не существует, ты это знаешь! Ты мне просто снишься. Я проснусь завтра, и увижу все тоже самое. Увижу свет в окне, увижу тополь во дворе, увижу тень моего дома.       — А меня, нет? — Она вдруг схватилась за живот, словно Ее вдруг схватил очень болезненный спазм. Она прижала к груди колени, оказавшись в позе эмбриона. И только лишь повторила. — Меня больше нет…       — Прости, быть может встретимся там.              И Она упала…              …И Она рассыпалась…              …И Она разлетелась по ветру…              …И Она хлопьями праха коснулась земли, на многих, многих квадратных километрах…       

      …Но только той земли, которой не касались мои стопы.