Особенности лечения

Снова. Выстрелы, дым, истошные вопли. Он опять куда-то бежал, спотыкался и даже не смотрел вниз, чтобы не увидеть очередной труп, об который зацепились болящие ноги. Жутко гудела голова: то ли от непрекращающихся резких звуков, то ли от тревожных суток без сна. А он всё бежал, тащил на изнывающей спине товарища. Как подстреленная шавка, поджавшая хвост, скулящая от несправедливой жестокости. Ещё чуть-чуть, и на выжженной траве вместе с горой мёртвых молодых парней в одинаковой форме окажется не до конца переваренный сухпаёк. Бег не прекращался, а поле боя окутало весь земной шар. С каждой секундой становилось более очевидно: он больше не может. Куртка пропиталась кровью бездыханного мальца на спине, тело перестало вопить о помощи и просто не слушалось, глаза накрыла красная пелена. Он отсюда не убежит. Он останется здесь навсегда. Война будет бежать вместе с ним, догонит его везде и поглотит, огромная, страшная. Он так и сдохнет здесь, среди пуль и вкуса крови с желудочным соком. Умрёт с мертвецом на спине. Он умрёт. Он. Он умер. *** Крик — беспомощный, жалкий, загнанный, но такой громкий — заполнил подвал в одно мгновенье. Вова вопил изо всех сил, в исступлении бил ногами тело, лежащее рядом, прижимающее его к спинке пропахшего тухлятиной и смертью дивана. — Да бля! — тело поддалось и упало с узкой тахты достаточно быстро, и сонный знакомый голос прорезал паническую песнь: — Вов, ты ёбнулся? Тише! Крик продолжал биться об стены, но слабо и сипло. Скоро и этого не стало: одна горячая мужская рука быстро заткнула рот, а другая легла на дрыгающиеся ноги. — Вов, тих, дом переполошишь, — глаза «тела» в темноте блестели беспокойством и страхом. Вова безрезультатно брыкался, кусал заткнувшую рот руку, сипел и плакал. Дыхание сбилось, зрачки бегали и горели паникой. Вот, он попался, разведку накрыли, сейчас их поведут туда, откуда нет выхода. — Вов, это я, Кащей. Ка-щей, ясно? Успокойся, а, — убедившись, что воплей больше не последует, мужчина убрал руку ото рта и сразу вытер об диван от слюней и крови. — Ну и зубы у Вас, Владимир Батькович. Вова тяжело и прерывисто дышал, не сопротивлялся, когда его усадили на диван и только упал на Кащея боком, будто в поиске опоры. Помощи. Надежды. — Ты меня напугал, братец. Нельзя ж так посреди ночи орать, ну? Чё случилось-то? — рука опустилась на плечо Вовы, и тот вздрогнул, отшатнулся, сжался, рефлекторно прикрыл руками голову. — Да ладно, ладно, чего дёргаешься, как девка на первом свидании. — Я. — прохрипел еле слышно Вова, — Я липкий. — Липкий? — рука переместилась с плеча на диван. — Да вроде ничего не разливали. Мерещится, что ль? Нет, он не поймёт. Кащей не поймёт, и никто не поймёт, что сейчас у него на спине лежит груз килограммов семидесяти, весь запачканный и истекающий кровью. И будет лежать вечно, до могилы, он не убежит: если бежать, то только с однополчанином. Сколько бы не прошло времени, это сильное молодое тело будет тянуть к земле своим весом, перекрывать доступ кислороду — особенно по ночам. Он обречён. — Вов, ну чё ты так распереживался? Липкий, не липкий. Спать давай. — Не хочу. Кащей раздражён, это понятно. Но дышать всё ещё нечем, и лечь сюда он просто не может. — Блять, ну ты заладил! Орать только снова не начинай. — Кащей вскакивает, нервно проходит по маленькой комнатке и снова возвращается, на этот раз на корточки, прямо перед лицом. Взгляд смягчается, когда он видит слёзы, безостановочно ползущие по щекам. — Ты можешь хотя бы сказать мне?! Что. Случилось? Фраза еле вырывается из-за покусанных губ в чужой крови, но на самом деле остаётся где-то внутри незатушенной сигаретой: — Мои приснились. Опять. Глаза напротив сузились и вмиг заполнились растерянностью, неловким участием. Не жалостью, нет, и только за эту маленькую деталь Кащея уже можно было тащить к алтарю. Жалость мерзкая, жалость приторная и слишком мягкая. Вова никогда её не признавал: в детстве угрюмо вставал, несмотря на разбитые колени, сглатывая поступающие слёзы, отмахивался от причитаний бабушки, в юности тренировался до изнеможения, сейчас выбивал авторитет кулаками и заталкивал свои чувства так далеко, чтобы ни у кого и в мыслях не было посочувствовать взрослому усатому военнослужащему. А здесь он мог не боятся. Кащей его не осудит, не заклеймит «бабой», не пожалеет и никому не расскажет. Поэтому сейчас оставалось лишь выкашливать невысказанную боль, беспорядочно бормотать и трясущимися руками со всей дури цепляться к родному телу. То дышать до боли в груди, то задыхаться от неощутимого сгустка внутри. Плакать без слёз и обнимать, обнимать, обнимать. На этом диване, с этим человеком он в безопасности. Руки, невесомо скользящие по спине, не задушат, не схватят, не приставят пистолет к сердцу. Ему не нужно боятся. Груз на плечах незаметно начал исчезать. Заснул Адидас только под утро, на чужих коленях. Кащей аккуратно высвободился от сжавших штаны пальцев, подложил под голову Вовы подушку и молча вышел из подвала. Сигареты меняли одна другую почти без остановки — мужчина наконец позволил себе расслабиться и вздохнуть с облегчением: всё самое страшное позади, по крайней мере до следующей такой ночи наедине. Больно было смотреть на такого Адидаса, естественно. Когда зимний рассвет уже начал бить в глаза, Кащей встал и направился куда-то вперёд. *** — Что-что вам нужно, мужчина? — удивлённо спросила сухая старушка, из-под очков всматриваясь в подозрительную личность. — Книга мне нужна, про психов. Ну, про помощь психам, наверное, — кудрявому маргиналу, коим уже окрестила его дряхлая библиотекарша, явно было неловко: он оглядывал полки за спиной бабки, вертел в руках зажигалку и приглушённым голосом пытался объяснить подробности. — Вот оно что. Вам, молодой человек, в «Медицину» надо, сейчас я покажу, — старушка достаточно резво прошаркала к отдалённому книжному шкафу, порылась там с секунду и перед Кащеем оказалась стопка книг. — Разбирайтесь, если что, зовите. Мужчина начал критично осматривать корешки, как вдруг довольно ухмыльнулся и достал с самого низа стопки маленькую книжку. — Спасибо, ничего не подошло, пойду в другую, — крикнул Кащей и под ворчание библиотекарши прошмыгнул через дверь. Под курткой же втыкался острыми углами в грудь зелёный фолиант. На корешке чёрными витиеватыми буквами было чётко написано: «Особенности лечения посттравматического стрессового расстройства».