Полюби палача

Сложно сказать, почему он молчит. Но иногда кажется, что если молчать, можно спрятать самые болезненные мысли. Они разрывают его изнутри, поджигают невидимый фитиль и взрывают оставшиеся клочки благоразумия. Интересно, а было ли у него оно вообще, это самое благоразумие? Что если правильный, понятный всем и каждому мир — это его вывернутое наизнанку благоразумие? Что если ему стоит подобрать угольки, сожрать, поглотить, обжечься своими демонами, чтобы стать хоть на секунду живым? Арсений ненавидит зеркала. Чем дольше он смотрит в них, тем меньше он понимает, кто в них отражается, тем больше расплываются очертания его самого. Думал ли он, что пройдут годы, а он возненавидит собственный выбор, что времени на то, чтобы читать книгу по актерству, чтобы тренироваться перед зеркалом, не станет? Что единственное, что он будет ощущать — благодарность за то, что его обучение заканчивается? Что он больше не войдет в эти стены, что уедет в деревню, что отработает свое целевое и наконец-то освободится? Он смотрит себе под ноги, в очередной раз спотыкаясь о неудобный порог, разделяющий кухню и комнату. Вещи разбросаны, будто это и не последний его день в стенах общежития. Рубашка на кровати, джинсы на спинке стула, книги в стопках то на полке, то на полу, то под кроватью. Он тяжело выдыхает, начиная собирать свои пожитки. Конспекты с заметками Арсений кидает в покосившуюся картонную коробку, лишь бы не видеть эти чертовы непроизносимые названия снова, лишь бы не разбираться в бисеринках корявого почерка. *** Его встречают. Арсения не встречал даже родной отец, но на то он и отец, чтобы честно признавать нежелание видеть сына. В глазах Сергея Афанасьевича надежда, а Арсений надежды не видел уже давно и успел позабыть, как она выглядит, какая она на вкус. Он надежду эту когда-то давно обмотал канатом и подвесил под потолком, а потом и откачивать не стал, — не его это специализация, реаниматология. Сергей Афанасьевич в рубахе, и видно, что рубаха эта, замыленная, застиранная — ради него, Арсения. И что улыбка искренняя, от уха до уха, простая, но, вкупе с полупоклоном и медвежьей хваткой, радостная. Железная дверь Нивы с грохотом захлопывается, и они пускаются в путь. Арсений видит пыльную приборную панель, но с любовью развешанные брелок-елочку и кивающую головой собаку. Там же петушок на палочке, — и он улыбается. — Возьмите, Арсень Сергеич, — громогласно басит Сергей Афанасьевич, — доча в дорогу наготовила, кудесница, — хвастается он, — я уже два съел, берите-берите, не пожалеете. Что-то в груди екает, что-то тянет, и искры незнакомого ему удовольствия вкусом жизни пробираются под кожу. Может такая она, надежда, — сладкая, как леденец?.. Впервые за долгие годы обучения он чувствует, что, может быть, не зря пережил этот ад. В машине, которую по ухабам шатает влево да вправо, несмотря на живой разговор, Арсения укачивает, и слабость снова охватывает каждую клеточку его измученного тела. Вздыхает он тяжело, да так, что Сергей Афанасьевич прерывается и поглядывает с жалостью. Руку кладет на плечо, похлопывает и замолкает. — Поспите, Арсений Сергеевич. И Арсений засыпает, несмотря на мигрень. *** — Врач? — повторил за ним отец. — Хм… Арсений не мог понять по выражению его лица, было ли это хорошее «хм» или плохое. Во рту стало кисло, и он, шкрябая вилкой по тарелке, все же решился прошептать: — Может, актер, если поступлю. — Ага, — саркастично кивнул отец, — конечно. Что-то внутри него умирало. То, что росло в нем желанием, что цвело надеждой, оказалось для отца просто шуткой. Арсений посмотрел на тарелку напротив, чтобы понять, сколько еще будет длиться эта мука. — Я спросил тебя про профессию, а не хобби. Арсений почувствовал, как напряглись желваки на лице. Он проглотил и это. — Да, сыночек, денег на этом не заработаешь, хочешь, вон, как дядя Вася закончить? — тихонько вклинивается мама. — Так что, — повторил отец, — врач? Арсению хотелось вернуться в свою комнату, свернуться калачиком под одеялом и включить музыку на полную громкость, чтобы не слышать себя и своих мыслей. — Врач, — слово вышло сухим и неестественным, блеклым, будто все соки на себя забрала его память, фиксируя каждую деталь. Отец улыбнулся уголком губ, а ему еще больше захотелось быть не здесь и не сейчас. — Значит, пойдешь на целевое. *** На пороге больницы Арсений застает оживленный спор. Пациентка пернатая. Она неухоженная, оперение выглядит, как накинутая не по-размеру шуба — так косо и криво обрезаны и связаны крылья. Форма у них странная, лишь бы не подметать перьями полы — и сойдет. — Я сказала вам, не моя служба, Анна Семеновна! — возмущается одетая в белый халат сухопарая женщина. — Марь Иванна, работать мне надо, штамп поставьте, и все… — Не все! Завтра явитесь, я сказала, у нас… — она замечает, как к ним подходят Арсений с Сергеем Афанасьевичем, и взмахивает рукой, показывая на них, — пополнение. Хочется вжать голову в плечи, но водитель хлопает по спине, да так, что он чуть носом землю не пропахивает, и приходится выпрямиться и подобраться. — Так вот сейчас бы меня могли и оформить… Марь Иванна отмахивается от пациентки и подходит к Арсению, кивая. — Ну, наконец-то отделение наше будет работать, как положено. Арсений робко улыбается, но среди всех он все равно выглядит самым тонким и болезненным, и как бы ему ни хотелось казаться достойным продолжателем лечебного дела, он никогда себя таковым не чувствовал, а потому не может взять на себя эту роль и сейчас. Сергей Афанасьевич недовольно шевелит усищами и поджимает губы: — Так вы у летающих работать будете… — он трясет головой. — Не врач, значица. И вся его доброжелательность спадает, будто правда смывает с его лица уважение, как краски с картины дождем. — Мы побольше твоего врачи будем, — Марь Иванна задыхается гневом, глаза ее искрят, как шаровые молнии, а голос тих, но тверд, как пролежавшие на столе две недели пряники. Но что-то в ней этот огонь сдерживает, и она выплевывает: — Довез, и на том спасибо. Потом берет Арсения за руку и тянет на себя, показывать кабинет. — И часто такое?.. — Да, — она отпускает руку, и он разминает запястье. — Пернатым ты тоже не по нраву будешь. Арсений усмехается. Арсений любит одиночество. *** У него трясутся руки. На самом деле трясутся, и он прячет их под стол перед тем, как крикнуть: — Входите! Он узнает женщину, не помнит имени, но он видел ее вчера, спорящей с Марь Иванной у входа в больницу. Сегодня крылья у нее перевязаны самодельными хлопковыми нитями, сделанными из разорванного полотенца, футболки или простыни какой. Крылья тесно прижаты друг к другу, и Арсению самому хочется поморщиться от того, как это должно быть неудобно. И тут он замечает, что пришла она не одна: за ее ладонь цепляется ребенок. И даже перевязанные, как неводом, крылья выполняют свою функцию — укрывают самое дорогое, что у нее есть. Мальчик поднимает голову, и мама головой кивает на больничный стул. Только тогда Арсений способен рассмотреть его оперение. Он восхищенно выдыхает оттого, какое оно красивое: орлиный цвет и узор, как у матери, но перышко к перышку, гладкие, блестящие, нетронутые лезвием ножниц. — Мы пришли на десять лет, — режет тишину женщина. Арсений сглатывает и старается не смотреть на своего маленького пациента. Он не хочет проводить подрезание, но он не может этого не сделать. Три года — это тысяча девяносто пять дней контракта. Осталось: тысяча девяносто четыре. — Это не больно? Голос тонкий-тонкий, и улыбка живая, он хлопает крыльями, волнуясь и все еще доверяя миру вокруг себя. Марь Иванна, сидящая за соседним столом, готовящая дезинфицирующую ампулу и нити, не дает ему сказать: — Вам здесь делать нечего, Анна Семеновна. Арсений впервые видит, как перевязанные крылья оживают: взъерошиваются, трясутся мелко и часто. Но Марь Ивановна впивается ногтями в плечо и тащит, несмотря на оглушающе громкое: «Нет». Арсений хочет окликнуть, хочет сказать: «Останьтесь!»— но догадывается, что она расцарапает им шеи, когда он начнет процедуру. Марь Иванна со своим многолетним опытом гонит ее ссаными тряпками, и не зря. Арсений медленно выдыхает, берет ножницы и врет: — Будет не больно. Он делает вид, что истошный крик не будет сниться ему в кошмарах. *** — Что значит, у нас один спектрограф? — А ты что хотел? Мы почти деревня. Арсений задыхается. — У меня пять пациентов, мне нужно сделать анализ крови, а вы спрашиваете, чего бы я хотел? Руки сжимаются в кулаки, он откидывает голову назад и впивается ногтями в косяк двери. — А еще я не в приоритете, потому что спектрограф, видите-ли, предназначен для людей! Марь Иванна почему-то вдруг расслабляется, откидывается на кресле и говорит: — Садись. — Что?! — Садись, Арсений. Чаю попьешь. *** Антон жует жвачку, сам выгоняет Марь Иванну, и ухмыляется уголком губ. — Ну, что, доктор, наживую? Арсений сглатывает, бросает взгляд на календарь и проговаривает про себя: осталось четыреста пятьдесят шесть. Он уже научился не врать детям. Даже тем, которые выросли. — Наживую, Антон. — Ну, хоть чупа-чупс мне полагается? Арсений почему-то не смеет закатить глаза. Не может насмехаться еще больше, чем это делает государство. Он отодвигает ящик стола и говорит: — Малиновый? С колой? Антон запрокидывает голову и гогочет. Смеется во все легкие, расслабляется, растекаясь на стуле. И улыбка у него отчего-то добрая и совсем еще мальчишеская, когда он спрашивает: — Может, оба, док? *** Тяжелые ботинки заменяют Антону кандалы. Сначала звук заполняет комнату, перекрывает доступ кислороду, заземляет, фокусируя на одной точке пространства, заставляя обернуться к зрителю, а потом только появляется он. И в этом театре, где все мы актеры, а Арсений — врач в белоснежном халате, он видит своего хрупкого пациента, с просвечивающей, словно гофрированная бумага, кожей, огромными глазами и тяжелым взглядом. Антон развязывает узел нитей, стягивающих его перья, распахивает крылья, и Арсений сглатывает. Почему-то вместо предложения присесть у него выходит леденяще правильное: — Сдадитесь? И он видит, как дергается губа, резко, истерично. И как вмиг Антон берет себя в руки и отвечает: — Режьте. Хочу чувствовать, как теряю часть себя. *** Арсений курит на улице, когда слышит шаги позади себя и осипший во время процедуры голос. — Ненавижу это. Антон. И что он может сказать на это? Что он должен сказать, не ему по постановлению государства запихивать себя в рукава норм и устоев, установленных непонятно кем и непонятно зачем. — Знаю. Наверное, ненависть — это хорошо. Наверное, злость — это жизнь, сила, которой у него самого уже давно нет. — А в особенности тебя. Арсений почему-то улыбается. Разве пытки не сближают? Вот, они уже и перешли на ты. Он хрипит, хотя не у него вся спина в шрамах, глухое: — Сигарету? — Да. *** Антон появляется у него как положено, раз в месяц. Он раздражает Марь Иванну одним своим видом, она поджимает губы, закатывает глаза и привычно уходит, оставляя Арсения один на один с не меньшим букой, чем он сам. — У тебя синяк. — Ну, ты и кэп, док. Арсений проводит рукой по перьям, они ухоженные, несмотря на то, что подрезаны, красивые, лоснящиеся, с удивительным узором из белых точек. — Откуда? Антон может казаться невозмутимым, но крылья оживают, дергаются, чуть не задевая кончик арсеньевского длинного, залезающего в не свое дело носа. — С мотоцикла упал. Он обводит рукой синее пятно во всю бочину, обходит Антона кругом и видит, как неестественно выпирают ребра. — Рентген бы тебе. — Через полгода? — Антон хмыкает недоверчиво, — или когда там очередь из бабок освободится?.. И ведь он прав. — Тогда… — Больно! — Вправил. Его бы кто вправил. Где он будет через триста сорок четыре дня? Что он будет делать, если его руки только и умеют что казнить? *** Арсению кажется, что это он тут сорока, а не Антон, потому что в каждую их встречу он смотрит на блестящие цепи, обрамляющие тонкую шею, как на картину в музее искусств. — Столько цепей… Антон перед ним без рубашки. Но это не делает его ни на секунду более слабым или беззащитным. Он сама власть, он под яркими лучами прожекторов Арсова внимания. — И? — Не боишься ими запутаться, не знаю, пропахать головой асфальт? У него в голове слишком много глупых мыслей: он боится упасть головой на угол стола, боится переходить дорогу, когда рядом оживленное движение, боится и одновременно страстно желает шагнуть вперед, когда взбирается высоко, на обрыв. Он знает, что это автоматические мысли, что самое страшное для мозга — неизвестность, что ему проще спланировать смерть, чем стоять в бездействии. Хорошо, что Антон выводит его бархатом своего голоса из очередного бессмысленного цикла безумия. — Нет. А ты боишься, док? — Я боюсь слишком многого. И больше всего он боится, что уже потерял себя. *** Антон ставит термос на стол, входя в кабинет. — Кофе тебе привез. — Спасибо. — Нет, Арсений. Не «спасибо», а «теперь мы в расчете». *** Впереди бескрайнее море, и Арсений вязнет пальцами в песке, идет, ускоряясь вдоль, пока не переходит на бег. Шаг легкий, Арсений даже не заметил бы, что к нему подходят, если бы не крик во все горло. Истошный громкий вопль, полный свободы и счастья. Антон ловит его пальцы, делает оборот вокруг себя и тянет, будто Арсений не бежит, а ползет, будто его бег, ровный, тяжелый, — не бег вовсе, а трепыхание рыбы, выкинутой на берег. Антон идет спиной вперед, но не падает, даже на секунду не заваливается, весь мир для него будто выделан из пуховой перины, будто легкий и невесомый, будто он все в этом мире, — что в воздухе, что на песке — подмял под себя. Все под его ногами, под его пальцами, будто он не летать умеет, а ходить по воздуху, будто уже все познал и стал частью этого. — Присядешь? Антон ухмыляется, и слово это, по сравнению со смехом, гулом, карканьем — тишина. И Арсения глушит улыбкой: мир, живущий в стопах Антонова многозвучия, в оглушающем звоне природного спокойствия не становится менее его. Но Арсений, задыхающийся, с болью в грудной клетке, в хрипах, льющихся из него песней, воротит головой слева-направо, отказываясь. Ему есть, за кем бежать. А потом он просыпается. Он каждый день встает с петухами, потому что его поселили у Марь Иванны, а она держит кур. Арсений живет в пристройке на участке, и это ощущается в какой-то мере даже, как собственное пространство, пусть и задумывалось оно изначально как летняя кухня. И он встает, умывается и повторяет все, что делал день за днем, снова и снова. Что если бы он действительно оказался на берегу? Может, тогда ему удалось бы убежать от самого себя? *** — У тебя руки трясутся. Арсений откладывает ножницы, зло кидает смоченную алкоголем тряпку в раковину, и огрызается: — И?.. Боишься, что отрежу неровно? Он не видит Антона, но рука на его плече теплая и необычайно хваткая. — Раньше не тряслись. — Раньше и ты… Не был важен. *** — Зачем, док? Зачем ты их каждый раз режешь? Антон впивается пальцами в столешницу, его трясет, спина колесом, даже косуху свою кидает на соседний стул, а не вешает аккуратно, как единственную в гардеробе ценность. — Положено. Они замолкают, пока Арсений режет, и режет, и режет. Перья веером летят на пол, обрубленные, уродливые, теряющие на глазах лоск и красоту. Ему кажется, что они сгорают, когда касаются пола. Ему кажется, что горит его сердце. Арсений не видит, что когда он опускается на колени и собирает руками перышко к перышку, Антон смотрит на него через плечо. И может быть, поэтому Антон все же решается спросить: — А хотел бы не резать? — Да. *** Остается триста. Ровно триста — и все. И больше не нужно будет доставать это адское орудие пыток из шкафа, больше не нужно будет сидеть на этом кресле. А где он будет сидеть? Где он хочет сидеть? День должен был выдаться легким, если день на такой работе легким может быть, но дверь приоткрывается со скрипом, и он по стуку тяжелых ботфортов понимает, кто. — Ты раньше времени. — Они отросли. Арсений поджимает губы. — Ну, так иди летай. — Если меня в воздухе увидят, тебе выговор. Арсений кидает в него ручку. Запускает еще одну. И еще. Набирает в легкие больше воздуха и свистит: — Уходи! Уходи, Антон! Убирайся! Арсений не замечает, как Антон улыбается его гневу, как мягко прикрывает за собой дверь, а потом стоит, прислонившись к ней и хохоча. *** — Знаешь, я благодарен тебе. Арсений роняет ножницы. — Я взлетал в прошлом месяце. Антон мурлычет, хотя крылатые не кошки, и вообще — это запрещено: разговаривать с ним, пока у него в руках колюще-режущее. Антон начинает напевать что-то себе под нос, будто это самое нормальное и привычное в мире действо. Арсений смотрит, как Антон послушно связывает крылья, как неестественно они принимают стоячую безопасную форму, пока сам тряпкой проходится по ножницам, проводя первый этап дезинфекции. — Тебе хотя бы приятно, Арсений? В уголках его глаз таятся морщинки, и он оказывается застигнут врасплох. — Что приятно? — Касаться их? — Антон дергает лопатками, и даже стянутые, перья послушно идут волной. — Да. Он не говорит: они нежные. *** Они сталкиваются на дороге, сегодня у Арсения вызов, кто-то из крылатых заболел, и заболел в этих местах: «Я почти что мертв», — поэтому кто-то все-таки решился вызвать скорую. У него руки в крови, но сегодня они будто меньше в крови, чем обычно. Анна Семеновна жива и жить будет. Наверное, у него другой взгляд, должен быть, потому что на дорогу он смотрит счастливо, потому что видит пушистые ели, играющих на них солнечных зайчиков, как что-то, ради чего можно просто быть. Антону не нужно здороваться: — Ты бы хотел быть крылатым? Арсений смотрит на него. — Нет. Кто в здравом уме захочет испытывать мучения просто потому, что был рожден собой не в том месте и не в то время? — А я бы не хотел быть тобой. И звучит это спокойно, как констатация факта. Арсений пожимает плечами и выдыхает. — Мне кажется, ты очень несчастный человек, Арсений. Он улыбается уголком губ. — Не сегодня. *** — Это тебе. Арсений все утро поглядывал на часы с нетерпением, пусть и знал, что Антон не мог прийти утром, прийти рано. Он обычно заканчивал дела и приходил к концу рабочего дня. Но Арсений приготовил ему подарок. И вручает прямо с порога, когда Антон заходит, садится, и он может достать перевязанный бечевкой подарочный пакет. Ему хочется вернуть услугу, если так можно сказать. Ему кажется, что небольшой презент взамен кофе будет уместным. А может быть, кофе здесь совсем не при чем. Антон тянет за веревочку, заглядывает внутрь, и брови у него неестественно-смешно выгибаются, он вытряхивает подарок, и в его ладонях он смотрится странно. Так, будто он совершенно не знает, что с этим делать. — Что это? Арсений задыхается. Арсений не подумал, что это будет выглядеть так. — Веревки. Шелковые веревки. Антон смотрит то себе на руки, то на Арсения, будто это не то, что он хочет слышать. — Мне показалось, что хлопковые стягивали твои крылья слишком сильно. — Теперь еще и свяжешь меня? Арсений наверняка красный, как помидор. Грудь сжимает тисками, он будто под многотонной бетонной плитой, и совершенно не способен смотреть Антону в глаза. — Я не… Но Антон проводит пальцем по его скуле, вынуждая посмотреть, и с улыбкой шепчет. — Ладно. Потом свяжешь. И тянет за бант хлопковых нитей, готовясь к процедуре. *** На улице темно. Арсений уже принял всех желающих, хотя в его случае уместно сказать и не желающих, разобрался с бюрократической рутиной, а теперь вдыхает свежий морозный воздух с удовольствием. Звук мотора заставляет его повернуть голову вбок. — Что ты здесь?.. — Ну, машины у тебя нет. До дома могу подбросить. Сердце почему-то бьется чаще, в висках пульсирует, и он чувствует себя чуточку более нужным, чем до этого. — Спасибо. *** — Почему ты не сказал, что боишься ездить на мотоцикле? Антон успел поймать его пошатывающееся тело. Его штормило, в висках будто кто-то хотел просверлить дыру, а земля под ним была кривой, и будто расползалась клубком змей. — Был, — он делает глубокий медленный вдох, — рад тебя видеть. Антон помогает ему медленно стечь на пенек и гладит по плечу. — Ага, — он ворчит тихо, неторопливо даже, — а теперь зеленый весь. Сказал бы, и я бы не гнал. Арсений запрокидывает голову, Антонов несколько, и он не уверен, какому из них улыбается: — Ради меня? — Ну, типа. *** Антон привычно приходит на подрезание. Арсений смотрит на то, как неровно растут перья, как врастают в кожу, и прикусывает губу. Здесь уже одними бинтами да антисептиками не спастись, и он просит Антона пойти за ним, посоветоваться с хирургом. Они бредут в соседнее здание, для некрылатых, и люди отводят взгляд, когда видят Антона. Смотрят на стены, в пол, чертыхаются тихонько, сжимают челюсти. Арсений старается не дышать, берет Антона за руку и ведет быстрее, разрезая толпу словно нож — масло. После удаления перьев они стоят на крыльце. Арсению нужно подышать, забыть сальный шепот. Антон, однако, не забывает: — Знаешь, почему они отворачиваются, когда видят меня? Арсений знает: им стыдно. Они проваливаются в вину, как проваливается теперь в нее он, в эту всепоглощающую черную дыру, высасывающую силы и энергию. Он выпускает колечко дыма, смотрит, как оно летит вверх, как поднимается, пропадая в атмосфере, рассеиваясь, подчиняясь своим странным природным законам, меняя форму, но не суть. Даже оно может летать, а Антон — нет. — Потому что знают, что путы — неправильно. Антон давится, кашляет и качает головой. Он тянется к Арсению, к его воротнику, снимая невидимый волос с куртки, а Арсений не может оторвать глаз от скользящего по нему взгляда, от мягкой улыбки, от кудряшек на голове. Антон не спешит объяснять причины веселья, мысль уносит его, но в мыслях — Арсений. Это видно в касании, в теплом ненавязчивом внимании с его стороны. Словно ему комфортно распылиться на атомы, лишь бы рядом. — Ты не совсем прав. Арсений уже не помнит, в чем он не прав, он просто улыбается и переспрашивает: — Нет? — Мои связанные за спиной крылья — это перевязанная вкривь и вкось свобода, — Антон улыбается, будто рассказывает ему сказку перед сном, — не только моя, ваша, бескрылая — тоже. Я ношу перья за спиной с гордостью, потому что запекшаяся у основания кровь — это рана каждого. Антон наклоняется прямо к уху и шепчет: — Каждый принятый закон, который заставляет народ прятаться и молчать, выдолблен мне вдоль позвоночника, — быстрая речь пускает по нему дрожь. — Я живой плакат, Арсений. Сигареты кажутся горче, их вкус оседает вязко на языке. Он помнит, как принят был этот закон о подрезании и как должен был озлобить и напугать пернатых, натравить на своего лидера. Он помнит, как на площади вместе с голосом возносилось на крыльях сопротивление и как за смелость одного стали отрезать свободу остальным. Удивительно, но раны их только объединили. — Вас ненавидят за то, что вы показываете, чего стоит молчание. Антон кладет голову ему на плечо и приобнимает. *** Антон рискует снова, предлагает его подвезти, и пусть в памяти еще свежо потребление двух лишних таблеток ибупрофена, он слишком слаб, чтобы отказаться. — Ты снова на своей этой адской машине? Антон не гонит. Не с ним позади, не с ним, впивающимся пальцами в плечи. И они болтают, привычно болтают, перед тем, как зарычит мотор, и Антон упорхнет отсюда со скоростью света. И почему пригласить кого-то разделить вместе ужин кажется чересчур интимным? — Ты знаешь, зачем она мне? — Чтобы ездить? Антон фырчит, хмыкает, и Арсений пытается остановить его, чтобы не совершал невообразимое, совершенно аморальное бесстыдство: — Эй! Не смей закатывать глаза! Антон кивает. Арсений видит, как он подбирает слова, как пальцы тарабанят понятный только ему ритм перед тем, как сказать: — Это как парить над обрывом: ветер в лицо, перышко к перышку, и вниз — навстречу свободе. Арсению хочется визжать. Хочется колотить по земле, пнуть лежащую неподалеку корягу, потому что одним словом Антон вернул его в кабинет, к кровавым бинтам и ножницам. Одним словом он вернул его к извечному вопросу: кто он. — Ненавижу тебя. Антон хлопает его по плечу: — Разве меня? *** Честно говоря, Арсению это кажется невообразимой пошлостью. И пошлость это хотя бы по той причине, что между ними и так было достаточно сложностей, чтобы осложнять отношения еще и алкоголем. И тем не менее, Антон стучится в его дверь, и Арсений открывает. — Ик! Ид… дем! Он позволяет потянуть себя за руку, сложно не позволить, в Антоне, оказывается, кроется сила, и Арсений решает согласиться, хотя бы из интереса. — Я х-чу пкзть тебе. — Ладно. Звезды сегодня красивые. По крайней мере, Арсений надеется, что Антон собирается показать ему звезды. — Я пдниму тбя вверх. Арсений сглатывает: забыл, что не может летать. Он не может разрушить это. Он не может забрать у Антона забвение, и голос дрожит, когда Арсений шепчет: — Ты разобьешься. — Эй! Ну, пшли. Антон трясет его за руку, и, видимо, так активно, что начинает еще больше пошатываться, чуть не падая. — Антон… — Нет! Летать! — А если я поцелую, оставишь эту идею на потом? *** Арсений затягивает Антона внутрь, тот сбивает плечом тряпку с зеркала, — и он впервые за долгое время видит ненавистное отражение. Он держит руками Антона, и в слабом свете Луны тот кажется мучеником. Со своими перевязанными, кривыми-косыми крыльями ангел удерживается от падения только его нечестивыми объятиями. Палач и его жертва. Арсений разобьет зеркало вдребезги, к чертям собачьим. Но сначала Антон: Арсений заводит его в комнату, разувает и укладывает на кровать. К счастью, тот засыпает почти в тот же миг, как оказывается на продавленном матрасе. Честно говоря, спать ему самому теперь особо негде, и он ютится в узком пространстве, не занятом теплым сопящим телом. У него болит спина, и он, раз уж все равно не спит, готовит завтрак. — Рассол будешь? — Да. Арсений буквально видит, как похмелье не дает Антону восстать из мертвых. — Почему я у тебя? Забыл. Может быть, это и к лучшему. Он отворачивается к окну, делая вид, что хочет достать что-то с подоконника, только бы не смотреть в глаза. — Ты летать пришел. — Ой. Арсений не может сдержать досаду оттого, что он один помнит вчерашний вечер. — Ой-ой. *** Антон не появляется у него, и Арсений сам приходит, колотит в дверь, даже еще не зная, что хочет и будет говорить. — Кто подрезал тебя в этом месяце? — И даже не поздоровался. Антон… прежний. Долговязый, неловкий, худой и смотрящий на Арсения, как на опасность. Гнев поднимается в нем волной, распирает, и он выплевывает: — И не собираюсь. Ну, кто? — Марь Иванна. Это не то, что он хочет знать. Арсений стучит кулаком в косяк, ноздри раздуваются, и он обливает его холодным: — Ясно. Но Антон хватает его за запястье, не дает уйти, распаляется: — Что тебе ясно?! Мне стыдно было к тебе на порог идти. Мне снилось, что ты меня целовал. Ярость сдувается воздушным шаром. Арсений пробегается пальцами по чужим венам, и Антон отпускает его руку. — Так и было. — Что?.. Переход Антона в маленькое, удивленное солнышко из яростного дикого зверя за секунду заставляет Арсения вздрогнуть от смеха. Какой же он дурак был все это время. — Что? — Арсений ведет пальцами по плечу. — Я хочу еще. *** Арсений зарывается пальцами в перья, когда прижимает Антона к столу. — Можешь выдрать, — Антон задыхается, — если хочешь. На языке горько, он непроизвольно замедляется, прикладывается лбом к плечу и начинает медленно перебирать пальцами перья. Солнечные лучи проникают сквозь замыленное стекло, и узор оживает под касанием. Ему кажется, что искорки света отражаются тысячами лучей, что Антон возносится, становится спустившимся к нему небожителем. Кисть зарывается глубже, и перья в руке мягче, чем бархат. «Я не хочу причинять тебе боль», — хочет сказать Арсений. Но это злая фраза. Потому что он не может иначе. Потому что Антон на учете. Потому что у Арсения отберут сучью лицензию. Он хочет шептать: «Я не причиню тебе боли», — но это уже откровенная ложь. Его член все еще сжат теплыми, тесными половинками, а он на грани того, чтобы всхлипнуть и разреветься от бессилия. — Знаешь, Арс, — Антон делает паузу, — ты единственный, кто когда-либо прикасался к ним. Перья сахарные в его руках, он словно наяву видит: сожми — рассыпятся. На подушечках пыльцой оседает их небесная легкость, и если можно почувствовать благодать — это она. Пальцы разжимаются, он больше не хочет сжимать, не хочет драть, он хочет этим перьям поклоняться и преклоняться перед ними. А преклоняется перед Антоном. — Плачешь, Арс? — Дет. — Иди, обнимать буду. *** — Что ты будешь делать, когда все закончится? Арсений мотает головой. — Я сделаю так, чтобы оно закончилось. В конце концов, он находит юриста и узнает, что оставшиеся сто дней контракта может не дорабатывать, если возместит потери работодателю финансово. Он сможет устроиться в другое место и доплатить за эти дни. А дальше… Будет дальше.