Трещина.

Иногда люди в сердцах высказывают то, чего, на самом деле, не желают. В такие моменты они не думают о последствиях. Тонущий в горе, в ярости, в безумии или в ликование говорящий чаще всего даже не контролирует поток слов, выливающийся в мир вместе с его палящими эмоциями. Такие слова, неупитанные силой и энергией, просто проносятся в бездну, что затягивает в себя горький вкус неудачи и яркий, как у пионов, аромат счастья. Слушающий в этих случаях тоже четко знает, что ничего не грозит ни ему и никому. Эти брызжущие реплики ты, наверняка, слышал и сам: - Я его убью! – Кричат на пьяную голову, зная, что позже даже нож не смогут поднять. - Пусть всё горит синем пламенем, - процеживают сквозь зубы, опуская дрожащие руки. - Я тебя просто обожаю, - раскидывают налево и направо старым друзьям и недавним знакомым. - Живи вечно, - желают всем подряд, точно зная, что ещё никому этого не удавалось. - У меня ничего не получится, - говорят в надежде обмануть самого себя и мир вокруг. - Надеюсь, вновь на ваш визит, - провожают непрошенных гостей, не получивших желаемого от вас. Можно продолжать и дальше, но не думаю, что нужно. Не обманитесь, я не против – пусть, кричат, взвизгивают, угрожают, не сдерживаются, выговаривают, обещают и дурачат. Пока это никого не касается и никому не причиняет вреда, почему бы и нет? Это даже к лучшему. Я не из тех, кто думает, что надо обращаться с такими словами с каким-то особым вниманием, словно чьи-то большие уши улавливают малейшую такую просьбу и неумелые пальцы записывают в свой список желаний на новый год, а чей-то отец с гордостью идёт исполнять эти прихоти. Пусть лучше отдают эти слова в мир, чем будут коптить каждый такой помысел в голове, варить на большом огне конфорки, пока не хлынет пена, опрокидывая крышку и слюной забрызгивая всю кухню. И снова, не обманитесь: я не говорю про унижения и ложь. Только про несдерживаемый поток эмоций, вынуждающий из-за неосторожности пообещать того, что не сможет произойти. Это, может быть, приукрашено матом, могучим и трёхэтажным, а, возможно, произнесено на ухо, да так, что побегут мурашки. К чему же я это начал? Хороший вопрос. Ну что же, не буду Вас томить и передам всё, как помню и как можно короче, хотя уверен, что если бы Вы там были, то услышали бы всё по-своему. Такая особенность была в его словах: - Я вас всех затяну за собой, когда умру! По каменной плите побежит трещина. Моя могила разверзнется и раскурочит кладбище, а после и весь город. В пропасть затянется не только город и все его жильцы, но и весь остальной мир. Такова будет моя месть. Таков был его тост. Точнее я эти слова запомнил именно так. Стол гудел, все переговаривались с соседями, окликали знакомых с другого конца или, уткнув носом в тарелку, ковырялись вилкой в салатах, точили мясо тупыми ножами и глотали напитки из граненных стаканов. Кажется, ничего не предвещало беды, беседы и шутки лились из расслабленных голов, кто-то привставал с места и дёргался под музыку, изображая из себя рок-звезду, некоторые, накидывая молодым леди на плечи пиджаки и взяв их под ручку, выбегали на улицу – затянуться сигаретой или подышать свежим воздухом. Это было почти невозможно, чтобы все участники праздника находились на своих местах, но одна вещь была абсолютно невероятна в тот день – подавляющая всех одновременно тишина. Даже если она и приближалась, то несомненно какой-либо балабол знал, как отпугнуть её – его язык, как факел, отгонял этого зверя обратно, далеко в чащобу. Не говоря о том, что постоянно звенела посуда, шуршала одежка и шаркали ноги под столешницей, накрытой белой скатертью. А в тот самый момент, когда его кисть взяла бокал с игристым вином, а белая рубашка расправилась, разгладив складки, та невозможная ситуация, вероятность которой равнялась бесконечно-маленькому числу, неустанно приближающемуся к нулю, наступила. Словно зная, что случится, все замолчали. Более того, носы, кажется, перестали дышать, тела застыли, как у манекенов, лампы на потолке притухли, перестав гудеть. Свет стал прожектором на сцене, осветив одного актёра. Он встал и, высоко вознеся в воздух бокал, произнёс свой тост, свой надрыв и своё обещание. Как же он это сказал? Громко, но спокойно, словно репетировал ни один день. Неэмоционально, и в то же время со всеми возможными окрасами слов, что существуют в этой жизни. С гневом, проклинающим всех, с горем, жалеющим себя самого, с неистовой радостью, с отчаянием, рвущим прутья клетки, с торжеством, восторгом и восхищением, как говорят политики, с жалостью к целому миру, с нарочитым безразличием, с горькой иронией и с чистой наивностью. Так говорят, когда полны уверенности и страдают от смущения. Возможно, мне так только показалось, но спросите остальных, присутствующих, которые онемели от самого первого слова и брызнули слюнями от последнего. Есть только одна проблема, появившейся из-за особенности моей памяти, а, возможно, и из-за другой причины: я совершенно не помню ни одного другого человека за тем столом, ни детали внешнего вида, отличавших бы их от всех остальных, ни возраста, ни имени, ни то, что нас связало и что свело за этим столом. Есть лишь догадки, кем были все эти люди, но ни одного четкого лица в хранилище, ни одного воспоминания о том, что это мог быть за праздник. Быть может, выпускной, день рождения, новый год, день города, день победы или праздник салата из огурцов и помидоров. Я не знаю, но, для моего рассказа и для вашего понимания, это не так важно. Почему, можете спросить вы? Тоже отличный вопрос. Но вам лучше задаться другим. И спросить его надо не у меня. Поймите, дело в том, что все в нашем городе знают эту историю. Правильнее сказать, каждый житель хорошо помнит эти слова. Может слегка по-другому, но смысл запечатался в головах один и тот же. И смысла спрашивать у других, что это были за слова просто нет. Но если будет гулять у нас – по старой площади с монументом Ленина, по парку, заросшему берёзами и липами, по главной улице Победы или по дворам пятиэтажек с детскими площадками – подойти к прохожему, то может быть работяга завода, учитель нашей школы, студент, приехавший на каникулы в отчий дом, мать троих детей, подбегите к уставившемуся в пустоту невидящим взглядом, следуя по зову дел, обязательно поздороваетесь и спросите: - Как вы помните слова Романа Белого? Странный вопрос, и, конечно, сначала он может любого поставить в ступор, даже озадачить, но потом протянув долгую «а», вам расскажут историю, видимую в отчину или рассказанную из чьих-то уст. Вашему удивлению не будет предела, потому что вы не узнаете описанные мною декорации, то будет совершенно иной рассказ с одной неотличимой деталью, которую вы и так уже знаете. Вам могут рассказать, что это было вовсе не в ресторане, где праздновалось чье-то очередное день рождения, а в школе на перемене в небольшом кругу, или на уроке перед всем классом, или на выпускном в качестве заготовленной речи. Кто-то покрутит у виска и насмехается над этой версией, и точно уверит, что это было на сцене РДК, когда его попросили побыть ведущим на бессмысленном мероприятии, куда всех привели по указке начальства и директоров. Я слышал, что это было в парке, что Рома кричал это бессвязно и бессознательно, как под гипнозом или в приступе эпилепсии. Были предположения, что он и вовсе выложил это видео на свою страницу в ВК, но подтверждения этому вы не найдете. Некоторые, сначала отнекиваясь, но, если быть понастырнее, потом нехотя, прошепчут, что парень поделился этой идеей им по секрету, как близкому человеку, другу, пока все не слышали. Если вы соберете все эти версии, то картина не станет яснее, она никогда не будет четкой, потому что каждая её часть не будет соответствовать другой, как если бы вы распечатали сотни коробок с пазлами, выбрали из них по одной и попытались собрать. Но если всё-таки сможете отыскать их все и запечатать на страницы, то пришлите их мне, я внесу коррективы в текст и добавлю приложения. Все истории пересекаются лишь в одной точке на координатной плоскости, образуя витиеватый пучок. Произнесенные слова: - Я вас всех затяну за собой, когда умру! Передают в точности все, как один, как какая-то глобальная сеть, транслирующая одну идею. Это удивительный феномен жизни, из которого можно сделать лишь единственно верный вывод: это было на самом деле, но как точно, никто не знает. К чему же я распинался в начале? Сам не знаю, но, наверное, мысль была в том, что именно это высказывание, произнесённое непонятно где и непонятно когда, Романом Белым такая же, как те, что были приведены Вам в пример. Невесомая для мира и необходимая лишь для того, чтобы спустить пар, отпустить обиды или просто посмеяться и позлорадствовать. Я тоже так думал долгое время. Уже многое изменилось и в моей жизни: я больше не живу на своей малой родине, с трудом вспоминаю своих школьных друзей, выгляжу и думаю иначе; преобразился и сам город, обустроили пешеходные дороги мозаикой из кирпича, в центре возвели ещё один памятник, кажется, какому-то писателю, некогда имевшему опосредованную связь с городом, осветили ночные улицы, по которым раньше пряталась молодёжь, длинношеими фонарями-жирафами, чтобы, видимо, ребятам было приятнее, залили неровности на улицах темным выделяющимся асфальтом, снесли пару зданий и ларьков, где раньше продавали сигареты и дешёвый алкоголь сомнительного качества без паспорта, отремонтировали школы, покрасив в яркие цвета. Не изменённым осталось лишь страшное, пугающее и в осознанном возрасте, покосившееся кладбище с погнившими крестами и обросшими мхом надгробными камнями. Оно лишь возросло, но это нормально – это жизнь. Не изменилась и белокаменная церквушка на одном из входов, и отливающий золотой купол. Наверное, её покрасили и отреставрировали, иначе я не понимаю, почему она остается накрахмалено-белой, выжигающей глаз на фоне черной земли, во все времена года. В детстве я часто здесь был по делу, поэтому помню хорошо узкие проходы, чёрные ограждения и несвежие насыпи земли. Родители, обычно по прихоти моих бабушек, приезжали сюда на большие праздники, чтобы навестить моих прадедов, дедов и прабабушек, друзей и знакомых наших старушек. Иногда поздней весной или летом семья планировала такие поездки с определенными целями. Всё начиналось ранним утром. Отец будил меня сразу, как только солнце пробивалось своими лучами в окно моей небольшой спальни, обои которой напоминали морское дно с огромными китами и скатами, между которыми плавали косяки серебристых рыбок. Мы завтракали в такие дни почему-то празднично: мама готовила блины или сырники, накрывала стол тканевой скатертью с бахромой по краям и подавала блюда с имитацией икры и растопленным сливочным маслом. Позавтракав, мы дожидались одну из бабушек, по материнской линии. Она ковыляла с другого конца города или катилась на своём стареньком велосипеде, по дороге забегала за сладостями и конфетами. Прибыв, дородная старушка отказывалась от предложения посидеть с нами за чашкой кофе и, не разуваясь и не торопя, стояла в прихожей, иногда присаживаясь на пошатывающуюся тумбу для обуви. Наконец-то одевались и мы, и через десяток минут все уже сидели в рабочей машине отца, в старой Оке, которая натужно с придыханием плелась по жаркому асфальту за город. Наша карета подбирает вторую бабушку в цветочном платье у её дома и увозит в пункт назначения. Кладбище закрывалось от дороги большим тёмно-зелёным забором из профнастила, видимо, чтобы не волновать случайных прохожих, мчащихся по своим делам. С других сторон перегородки не было – по бокам от мира злосчастное место покоя отделялось тёмным лесом, сзади было широкое поле, куда в последствии и разрослось кладбище. Отец парковал машину вдоль дороги к автомобилям других посетителей, и мы шагали по ухабистой тропинке к облезлым вратам. Над головой уже возвышался золотой купол с крестом, и, несмотря на устрашающий вид всего места, стоило зайти за калитку, как на душе наступал покой, тягучий и не такой, при котором хочется бездумно улыбаться и отдыхать. Глубокий покой, при котором хочется вдыхать в легкие больше воздух и созерцать необъятную красу природы. Тогда я бы не смог так выразить свои мысли, но сейчас меня не покидает ощущение, что кладбище – это не то, что возвёл человек. Это не небоскрёб, не поле пшеницы или ржи, которое усердно из года в год засеивается и жнётся людьми, не сталинки в Москве, не мосты над бескрайними морями, не мебель. Это нечто, взращённое природой, как опушка в лесе, как риф в океане, как чаща, как болото. Люди лишь пытаются усмирить это бедствие. Ограждаются заборами, словно возводят дамбы. Прокладывают стёжки между рядами, как тропы в лесах. Но силу природы не остановить, кладбище будет расти – откусывать поле, после заставит срубить деревья, выйдет за забор и затопит дорогу. Это наводнение, землетрясение, сход лавины, от которого не спастись. Для этого приходили и мы – попытаться побороться с обстоятельствами, никак не зависящими от нас. В наши дела входили прополка между плитками на участках, разрыхление насыпей и удаление сорняков и пожухлых искусственных цветов, ежегодная покраска ограждения в проникновенно чёрный свет и обязательное выслушивание воспоминаний бабушек, рассказывающие непринужденные истории, подтирая глаза салфетками и шмыгая носом. Заканчивается всё в полдень, когда солнце заходит в зенит и жарит обтекшее потом лицо, а все родственники и друзья помянуты и их надгробья прибраны. Мы возвращаемся к машине другим путём, через контейнер с завалом мертвых цветов и сорняков, куда сваливаем свои ведра с зеленью. Обратно едем в тишине под гулкие и шумные завывания радио. И лишь однажды я был на этом кладбище, чтобы проститься с человеком. На церемонии погребения моего дяди, брата мамы – удивительного и странного человека, как и свойственно любому человеку. В тот день всё было иначе. Глубокий покой сменился страшным безразличием к этому месте и всему миру, безразличием, отстоящим от ненависти всего на шаг. Тогда я был в восьмом, а, может быть, в девятом, классе. В таком возрасте, когда ты с самого утра забываешь о том, что кто-то знакомый покинул эту жизнь несколько дней назад. Ты проживаешь день в школе, улыбаешься и смеешься, собираешься со всеми одноклассниками на экскурсию в местный загс, который раньше был пожарной станцией, по иронии судьбы сгоревшей, пока на телефон не завибрирует в штанах и нежный мамин голос на другом конце не скажет: - Привет! Где ты? Поняла. Ну ты же помнишь? Про похороны дяди Миши. Собирайся – скоро за тобой приедем. И сердце сжимается не от того, что опять вспоминаешь, что умер человек, которого ты знал, а того, что позволил себе забыться, от того, что не пойдёшь с друзьями на экскурсию, от того, что придётся подходить к классному руководителю и объяснять всё. Учительница, конечно, всё поймёт и отпустит, она уже знакома с этим процессом и не будет спрашивать тебя о чём-то. Ты выходишь из школы, садишься в чёрном костюме, который тебе наказали надеть с утра, в ту же Оку и в гробовом молчании едешь с родителями, куда должен. И всё вокруг иначе. Небо тёмное и холодное, закутанное в облака, темнеющие по контуру. Золотой купол больше не блестит, став игрушечным и пластмассовым. Белокаменная церковь, как и всё вокруг, чёрная и хилая, лишившаяся всей своей силы и чуда. А самое главное люди. Близкие родственники – мать и бабушка – в слезах, только не в светлых, как от приятного воспоминания в другой день, а в горьких, которые с трудом можно заметить. Знакомые и незнакомые вокруг – все безликие, почти бессмысленные. Ты вливаешься в их чёрную толпу, пошатываясь проходишь путь памяти, выслушиваешь мужчину в черной рясе и с длинной бородой. Кто-то несёт гроб, который, как крыша, перекрывает тебе внешний мир. Потом его оставляют перед бездонной ямой. Года несутся назад в безумной спешке. Ты становишься совсем маленьким, почти младенцем. Становится сложно ходить. Тебе нужно, чтобы кто-то сказал, что делать и что чувствовать. Ведь вместе с прожитыми годами в никуда уходит и сознание. Вот тебе и говорят, тихо-тихо, на ушко: - Сходи - поцелуй. Ты не идешь и прячешься за родителей. - Тебе грустно? Вроде, да. Грустно просто быть здесь. - Иди - кинь земли. Пытаясь не смотреть в глубь, ты подходишь и издалека подкидываешь рассыпчатую горстку земли. Уходишь в числе первых, следуя за отцом. Приезжаешь домой и до сих пор не знаешь, что сказать мама, что делать и что чувствовать. *** Во взрослом же возрасте я был здесь лишь однажды. Бесцельно и случайно. Также, как натыкаются на любимую кофейню во время долгой и бездумной прогулки наедине с собой по столице, как находят любимый аксессуар, закатившийся под кровать, во время уборки, как неожиданно встречают друзей в другом городе. Лишь в этот раз моё мнение изменилось насчёт Романа. Одна крохотная деталь заставила тут же, при возвращении домой, сесть за компьютер и начать писать этот рассказ, полный сострадания и принятия. Иногда люди в сердцах высказывают то, чего, на самом деле, не желают. В такие моменты они не думают о последствиях. Однако слова Романа Белого, сказанные непонятно где и непонятно когда: - Я вас всех затяну за собой, когда умру! Это совершенно другое. Молодой юноша точно знал, о чём говорит. Это была не угроза, не вспышка эмоций, даже не обещание, это был факт. Точнее, это было почти религией для Романа. Без доказательств, без подтверждения он верил в это, знал, что так будет. Его тост, его речь были обращением в его веру. Никто, однако, не поддался, а зря. Пришло время рассказать про Романа Белого. Я думаю, что у вас пока сложилось не правильное мнение о нём. Вы представляете его озлобленным и обиженным? Нигилистом и эгоистом? Несчастным и безрассудным? Или даже наивный и глупый? Возможно, в этом есть доля правды, но для полной картины, я попытаюсь рассказать о его бытие и житие. Тогда, может быть, в сознания тебя, читатель, что-то изменится. Я недолго собирал эту информацию, но о её достоверности могу поклясться. Он родился в 1997, кажется, летом, кажется, в августе. Рома был всего на год меня старше. Учились мы в одной школе, считающейся лучшей в районе по каким-то магическим и субъективным показателям жителей. Наверняка, вы меня поймёте, если тоже росли в некрупном городе: в таких местах школы всегда можно пересчитать по пальцам и всегда составляется их рейтинг. Две из них, делящие между собой первое и второе место, располагаются в близости друг от друга, где-нибудь в центре. Третья, которая обычно идёт под номером один, находится в противоположном районе. Есть лицей, который вообще кажется элитарным местом, но никто в него не хочет отдавать своё чадо из-за жестких правил и специфической направленности заведения. В прилежащих селах тоже имеется по школе, но о них обычно и речи не идёт. Вот и мои родители, и родители Романа выбирали недолго. Поддавшись общественному мнению и собственным предубеждениям, они пристроили нас в «лучшие» школы, соперничающие между собой - в школу номер два и номер три, у которых даже прилегающая территория с беговыми дорожками и кортом для футбола, баскетбола и волейбола была одна и та же. Хоть я и учился на год младше в соседней школе, мы всё равно часто пересекались и смешивались компаниями, чтобы вместе провести время в свободное от учёбы время. Мы гоняли мяч в коробках, играли в московские прятки и казаков-разбойников, пробовали первые сигареты, который какой-нибудь умник находил у родителей в заначке или выпрашивал у старших ребят, и первый алкоголь. Рома часто был с нами и никогда не держался в стороне. Я не ошибусь, если назову его заводилой, который всегда раздобудет мяч или возьмёт на слабо какого-нибудь хвастунишку. Парень был уже тогда красив. Поджар и могуч. Знаю, что родители Ромы были суетными и старательно пытались вырастить из своего ребёнка заинтересованного в чем-либо человека, поэтому и водили его по кружкам. Мы вместе посещали бассейн. До этого он ходил на самбо и долгое время числился в платном кружке в том самом лицее, где ему помогали изучать английский. Находил он время и на учебу, однако почти никогда не был отличником, даже изредка получая четвертные тройки, и на гулянки, иногда уча нас правилам новых игр и пробуя вместе с нами сигареты. Помню одну историю, в которой участвовал лишь опосредованно. Дело было летом, мы ни о чём не задумываясь, прохлаждались в тени дома в одном из дворов. Кто-то, вспотевший, ожидал мяч на площадке, требуя, чтобы ему наконец-то сделали пасс. Кто-то отдыхал, расположившись на прохладной земле. Кто-то стоял в стороне и напряженно выслушивал историю одного мальчика, который был даже младше меня. Я улавливал краем уха и суть могу передать: - Знаете сад у школы? Так вот, нам кое-кто из второй школы сказал, что летом по вечерам там ходит охранник с ружьем и следит, чтобы никто туда не пробрался. Это же территория школы и летом никого не должно быть. А если кто-то заходит, то он сразу начинает стрелять. Бам-бам. Говорят, что он очень меткий и может попасть тебе прямо в глаз. - Не может быть такого, - откликался чей-то рассудок. - Может-может. – Продолжал мальчик. – Ну слушайте дальше. Так вот, мы решили проверить. - Да, ладно? - Да! Так вот, пошли мы вчера ночью туда. Перелезли забор. Прошли пару шагов и раздаётся выстрел! Мы чуть в штаны не наложили. И сразу помчались прочь! Так вот, один из наших упал и закричал! Выбежали с трудом. Охранник продолжал стрелять в нас. А тот, что упал говорил, что видел труп под яблоней. - Врёшь! - Нет-нет. Всё правда. - Об этом же надо рассказать взрослым, - сказала одна из девочек, которая подкусывала губу и вылупила глаза на рассказчика. - Нет-нет! Ни в коем случае! Охранник узнает – придёт за тобой! Застрелит всю твою семью! - И что же делать? Тут вмешался Рома, который был один из самых старших в этом круге, а значит один из самых уважаемых: - Да врёт он всё! – Парень разочарованно махнул рукой. - Нет! Не вру! - А где доказательства? Мальчик-рассказчик затих. Черствое слово «доказательство» поставило его в тупик. - Если бы это была правда, то этого охранника давно посадили бы. - Но я не вру! - Тогда – докажи! Чем закончился этот детский спор я не знаю, так как был отвлечен каким-то предложением сходить на заброшку. День стремился к вечеру, поэтому большая компания во дворе расплылась и разделилась. Группками ребята разошлись по своим делам в разные части города. Лишь на следующий день прогремело продолжение истории. Мне и всем остальным в компании рассказала её та самая девочка, которую заботила судьба выдуманного трупа в саде при школе: - И они пошли за «доказательствами»! Какие же они тупицы. Рома сказал, что не верит Жене и уговорил его показать ему то самое место. Тот отнекивался и вообще начал говорить, что пошутил. Рома назвал его «вруном». Тогда Женя не выдержал и чуть не расплакался, я готова поклясться, что он расплакался бы, но Рома сказал, что он готов сам слазить туда, если Женя покажет ему место. Как стемнело, самые смелые пошли к саду. Мы притаились на другой стороне дороги у детского сада, пока эти тупицы перелезали за забор. Они долго ходили там. Ничего не происходило. А потом они снова показались у забора. Рома улыбался. Я сразу поняла, что никого трупа там не было. Рома помахал нам и крикнул подойти. Мы вышли из укрытия и услышали: «Ничего там: ни трупа, ни охранника с ружьем». И сразу, как он сказал – БАМ! Мы все побежали, кто куда. Но это не было похоже на выстрел, скорее просто что-то хлопнуло. Я спряталась обратно, на другой стороне дороги, с парой других ребят и всё видела. Женя и Рома полезли через забор, но у Женьки никак не получалось. Рома соскочил вниз и подсадил его. Женя перемахнул и мигом побежал куда-то. Мы даже не поняли куда. А Рома тоже попытался перелезть, но не успел. К нему подбежал охранник, большущий такой, и схватил его за ногу. Мы уже подумали, что всё – ему конец. Но охранник отвёл его куда-то совсем ненадолго и выпустил через входную калитку. Рома вышел с улыбкой, но я видела, что он был перепуган. Когда мы спросили, что было, он сказал, что охранник пригрозил ему и сказал больше сюда не лазать. Ну и тупицы они! Я вот знала, что так и будет. Самое удивительное произошло после этой истории. Тот самый Женя, чье имя вспомнилось только во время написания, потом всем излагал эту историю, не упоминая пару фактов о том, что он сам чуть-ли не расплакался, когда его поймали на лжи, о том, что ему помог Рома, и о том, что он бросил товарища в беде. Что с него взять? Все мы были детьми и можем понять его. Однако интересно то, что Рома же никогда не упоминал этого случая. Даже когда ему передавали эту перевоплотившуюся в устах Жени историю. Ещё позже никто из новопосвященных не догадывался, что в этом всём участвовал Рома, что именно этот настойчивый парень, ищущий правду, стал инициатором всего подвига и попался в плен врага. Мелкий же Женя прославился в наших кругах, как смельчак и силач. Я, не дам соврать, тоже так думал долгое время, пока со временем одна большая компания не превратилась в несколько небольших групп. Появились локальные субкультуры – забияк, куда попал наш смельчак, девчонок, которую, можно сказать, организовала та самая рассказчица, фриков, которых обижали забияки и которых просто никто не понимал, и наша, я бы назвал её – «не так, не сяк», хотя, возможно, кто-то и нас назовёт «фриками». Казалось, мы ничем не отличались от остальных и в тоже время не были похожи ни на кого. С нами изредка гуляли и те, и вторые, и третьи, совсем редко оставаясь надолго, приобщаясь к нашей негласной культуре. Следующая история произошла в моём седьмом классе и разнеслась по школам номер два и номер три. Передам её кратко. В школу, где учился Рома, пришёл новый историк, которого сразу невзлюбили и учителя, и дети, потому что полный и некрасивый мужчина пришёл со своим уставом в чужой монастырь. Он не был злым или неприятным, просто не сразу узнал правила игры, а как узнал, то отказался играть по ним. Насколько я могу судить, наш герой относился к нему с прохладой и безразличием, но не с ненавистью, как некоторые другие ребята, которых новый персонаж взбесил сразу. Думаю, такой истории бы не произошло, если бы Рома не любил историю, точно также, как любил и все остальные предметы, и если бы преподаватель не заметил этого, перепутав страсть к учёбе в целом со стремлением познать до глубины его предмет. В восьмом «б» классе школы номер три на четвертом уроке проходил очередной тест по истории. Наверняка, Рома бы хотел написать его честно, если бы не ужасное оценивание работы. Историк пообещал снижать балл за каждые две ошибки, без возможности на исправление, что означало, что ребятам для получения золотой четвертки, можно было сделать не больше 4 ошибок в тесте из 20 вопросов, что означало, что будь на месте Михаила Ивановича любой другой учитель из школы, то он бы закрыл глаза на шпаргалки и, может быть, не сильно ругал учеников за списывание с телефонов, если бы те делали это незаметно. Но всё сложилось, как сложилось. Новый учитель не просто запретил списывание, а грозился обнулить любые результаты за использование посторонней помощи. Михаил Иванович был из тех преподавателей, что закрывали глаза только в безнадёжных случаях, когда видели, что из ученика уже ничего не выточить удивительного и не вытащить полезного, поэтому в тот день, будь вы в кабинете номер 34, где проходила история, вы бы увидели занимательную картину: задние парты, занятые учениками-бездельниками, спокойно, чуть-ли не с улыбкой, списывали ответы на задания, в то время, как передние парты, где сидели отличники, умники и умницы, боялись пошевелиться или взглянуть не в ту сторону. Я думаю, вы догадываетесь, что произошло. Рома был не из тех, кто будет терпеть и бояться, поэтому в какой-то момент, он развернул шпаргалку из рукава, чтобы разузнать ответ на тот единственный вопрос, который всегда есть в тестах, как бы ты к нему не готовился. Вопрос, ответ на который ты, возможно, знаешь, но не можешь вспомнить ответ, пока не взглянешь в шпору. Помню, у меня в университете был преподаватель, который забирал шпаргалку только если ты пользовался ей, по его наблюдениям, больше трёх раз. Он считал, что этого достаточно, иначе – ты либо поверхностно изучил содержание теста, либо плохо составил вспомогательный материал. В нашей же истории, Рома был замечен сразу. Михаил Иванович торопливо подошёл к нему и попытался отнять лист с ответами. Парень вцепился в неё чуть-ли не зубами и озлобленно дал знать, что не позволит отобрать у него бумажку. Тогда историк другой рукой потянулся за его дневником, чтобы влепить ему без вопросов двойку. Рома одним ударом выбил белую книжку с оценками из его рук. Михаил Иванович обомлел и уставился выпученными глазами на приличного ученика: - Это что такое? – Спросил учитель. В классе все возбудились и, оторвавшись от своей работы, уставились на сцену. - Отпустите, я больше не буду подглядывать. - Я же обещал, что поставлю двойку за списывание. Рома мельком оглядел зевак и заострил внимание на задних партах. - Это было один раз. - Неважно… - Важно, - приказным тоном отчеканил Рома. – Я не знал ответа на один вопрос. - За одну ошибку я поставил бы пять! - Только в том случае, если всё верно. - Значит – оценка ниже была бы оправдана. - Не думаю. Я не собираюсь получать тройку из-за ваших неоправданных правил, тем более что я готовился и учил вашу сранную историю, в отличие от других, которые получат свои незаслуженные четвёрки. В этот момент все вскинули брови и надулись от его слов. - Что Вы сказали? - Что слышали. - Вы можете быть свободны! – Срывался преподаватель. – Я вашу работу не приму и ставлю в журнал оценку «неудовлетворительно». Всё закончилось совсем неожиданно. Преподаватель вернулся на своё место, а Рома, собрав вещи, вышел из кабинета. И вместо того, чтобы сесть и зализать раны, он направился к классному руководителю, которому сказал: - Я хочу пожаловаться на нашего историка директору. Ольга Кирилловна, небольшой человек в этой школе со смешным каре, почему-то любила этого мальчика, зная, что он достойный ученик и талантливый человек, который помогал ей и поможет ещё не раз. Она зачарованно взглянула на него и спокойно сказала, неловко погладив его по голове: - Рома, в этом нет смысла. С этим бесполезно бороться. - Если не предпримут меры, то я не дам этому человеку здесь спокойно работать. - Рома, остынь. Я поговорю с ним. Ольга Кирилловна, действительно, обсудила этот вопрос с Михаилом Ивановичем. Никто этого разговора не слышал, но, я думаю, она говорила о том, что Рома удивительный человек и что с ним не надо так поступать, поведала о том, что мальчик ежегодно участвует в олимпиадах по многим предметам, иногда даже занимая места на районном уровне, наверняка, упомянула и о его участиях в конкурсе «Живая классика» и тому подобных. Возможно, это вовсе не так, и никакого подобного разговора не было и подавно, не могу утверждать точно. Историк своего мнения насчёт того теста не поменял и оставил двойку в журнале, что стало для него роковой ошибкой. Однако общая картина изменилась в лучшую сторону. Новый преподаватель стал лояльнее, но не только к Роме, к ученикам в целом, к отличникам и юным талантам в особенности, разузнавая у них, чем те заняты в свободное от учебы время. Это ему не помогло. Все вокруг по какой-то неведомой причине наоборот стали относиться к нему с особой жестокостью. Ему не давали прохода, смеясь в спину и в лицо. Историка снимали на камеру в моменты, когда особо злые дети злорадствовали над его внешним видом. Однажды, его ударил шестиклассник – дал пинка под зад – и получил за это только двойку за поведение в дневник, что для бесшабашного ученика, выглядело, как комплимент. Не думаю, что в этом есть вина Ромы, потому что он продолжал относиться к учителю с безразличием и просто просиживал уроки, не говоря ни слова. Он никого не подговаривал и не подначивал. Просто так сложились обстоятельства, что его обещание без особого вмешательства воплотилось в жизнь. Историк ушел из их школы после одного года обучения. Я не знаю, как сложилась его судьба и точной причины его ухода из школы. Да это совсем и неважно для моего рассказа. Наша компания «не так, не сяк» со временем распалась, как бывает со всеми компаниями. Я поддерживал тесную связь с некоторыми из ребят, но, например, с Ромой с восьмой по десятый класс мы почти не общался. Бывало мы пересекались на городских мероприятиях и праздниках. Я стал больше общаться со своими одноклассниками и находил новых близких друзей. Класс Ромы вообще был примером для всей школы номер три, когда они удачно сдали ОГЭ и смешались с «а-шками». Они быстро ужились друг с другом и все были, как не разлей вода. Постоянно вместе собирались, устраивали домашние посиделки в доме одного из одноклассника, куда изредка звали и старших ребят, и нас. Было кое-что, в чём им не было равных. Они ставили великолепные номера на мероприятиях, потому что в каждом из 30 человек была своя замечательная изюминка. Это ещё один феномен, преследовавший Романа Белого на протяжении его жизни. Он, как магнит, притягивал к себе талантливых и незаурядных людей. Наверное, так случается всегда, когда сам ты удивительный человек. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Следующая история совсем коротенькая, почти неправдоподобная на первый взгляд и касается не одного нашего героя, но и людей, которых он примагнитил к себе. В их школе каждую осень проходил, так называемый, «Осенний бал». Непышное, но ожидаемое учениками обеих школ мероприятие талантов и дружбы, где каждому классу, необходимо было поставить слаженный номер на заданную тему, и после которого проходила вечеринка без правил, на которую в тайне от учителей старшие классы проносили дешевый алкоголь, а ди-джей, покинувший школу пару лет назад ставил крайне неприличную музыку. Вход был свободный, поэтому мы были завсегдатаями на «Балле», так как наша школа не могла похвастаться подобным развлечением для учеников. Вся фантасмагория ситуации заключалась в том, что, несмотря на очевидное превосходство номеров класса Ромы перед остальными, они никогда не занимали первого места. Это вызывало бурное обсуждение и споры. Причины были самые разные: их засудили, и никто этого не отрицал; это было слишком откровенно; они неправильно раскрыли тему, как будто кто-то сказал им, как надо было; первое место уступили одиннадцатому классу, который выпускался в этом году; на них у судей личные счёты. Они часто проливали слёзы после объявления результатов, потому что только самый невнимательный зритель не замечал сколько усилий и стараний они вкладывали в свои номера. Я называю это синдромом второго места. Почему-то некоторые люди по прихоти судьбы болеют этим всю жизнь, с каждым разом вкладывая всё больше сил для достижения новых высот и разочаровываясь всё сильнее после объявления результатов. Они никогда не останавливаются и всю жизнь выжимают себя до суха, чтобы занять это проклятое первое место. Как хорошо, что я в какой-то момент свои жизни отказался от конкуренции и никогда не участвовал ни в каких соревнованиях, иначе бы точно заболел этой неведомой и неизлечимой болезнью, от которой Рома страдал всю свою жизнь, из-за чего, как мне кажется, он и сказал свой тост. Мы приближаемся к выпуску из школы нашего героя. Перед этим, мне осталось рассказать запутанную историю, связанную с политиком, но не с политикой. В 10-11 классе от Ромы отстали его родители и пустили в свободное плавание. Он был волен самостоятельно выбрать, чем ему заниматься. Для меня решение Ромы было вполне логичное, потому что я был на каждом «Осеннем баллу», где парень ловко перевоплощался в других людей и всегда играл главные роли. Он отправился в РДК, в не пользующийся популярностью кружок по сценическому мастерству, который участвовал в КВН и ставил новогодние сказки на главной сцене города. Также он присоединился к бесплатной секции по легкой атлетике и целыми часами, воткнув наушники и отключив восприятие, наматывал круги на стадионе. Я никогда не мог понять, что так привлекало его в этом виде спорта. Оно лишь сушило его тело и выжимало из него энергию, она сочилась сквозь его ноги и уходила глубоко под землю. Рома даже не участвовал в соревнованиях, просто бегал, краснел и потел. На одном из мероприятий, проводимых в РДК, за успехи Рома был удостоен роли ведущего. Не знаю, насколько важен этот факт, но, на всякий случай, расскажу. Я там был, нас, как и других, старшеклассников загнали сюда почти кнутом. У Ромы был очень непростой текст, со сложными словами и крутыми построениями. Весь его рассказ был безупречен, кроме одного единственного момента. Он ошибся в произношении имени нашего мэра, когда приглашал его на сцену для речи. Хотя тут скорее была не просто ошибка в произношении, а в целом имени. Рома вместо Владислав Т., пригласил на сцену некоего Владимира Т., даже не заметив подмены. Зал взорвался, так как в большинстве своём состоял из недорослей вроде меня. Выйдя на сцену, мэр извернулся и перевоплотил безобидную ошибку в легкую шутку. Сложно сказать, затаил ли тот обиду или спустил это в пустоту, но вот, что из этого вышло. Часто к одиннадцатому классу приходят наши политики на сокровенный разговор о том, собираются ли они вернуться на малую родину после учёбы в университете. Они сначала подготавливают почву, спрашивая о том, кем ребята собираются быть и где учиться. Потом ведётся рассказ о выпускниках престижных московских ВУЗов, что вернулись обратно на малую родину. После чего бесцеремонно и в лоб задаётся наглый вопрос. Почему наглый? А вы часто знаете, что будете делать после приобретения высшего образования, которое в лучшем случае будет длиться 4 года, в другом – 6, а то и все 10, а то и всю жизнь? Куда пойдёте работать? Понравится ли вам выбранная специфика? Изменитесь ли вы? И в какую сторону? Никто из нас не знает. Никто не знал и в нашем 11 классе, и в классе Ромы, который повторю: был феноменальный, в котором намечалось 11 красных дипломов, в числе которых была книжечка и нашего героя. Поэтому обычно на этот вопрос молчат и время выжигается томительной неловкостью, пока политик не отстанет от детей. Так было в нашем случае, совсем иначе было в год Ромы, в тот год к ним пришёл сам мэр, тот самый Владимир-Владислав Т. Я снова знаю это только по рассказу его друга, который начал этот разговор в присутствии Ромы на одной из домашних посиделок с вопроса: - Зачем ты вообще ответил ему? Там же было понятно всё сразу: ты либо молчишь, и он уходит ни с чем, либо говоришь «о, да, я обязательно вернусь», чтобы подлизать ему. - Я думал, он не отстанет от нас, если мы не ответим. - Ваш разговор – это какой-то абсурд. Ещё и спорить начал с ним. Конечно, есть места лучше нашего города, но, сказав это, ты просто дал ему хорошего пинка. Аля, смотрите, вы управляете говном и ничего не способны здесь изменить. - Я не это имел ввиду. - Я-то понимаю. А у него работа такая – доказать нам, что мы уже в раю. - Ну пусть тогда знает и, может, будет лучше стараться, чтобы в его город хотелось возвращаться. - Это не так работает. - Почему? - Да потому что. Вокруг много таких умников, как ты. А попробуй не просто изменить что-то в лучшую сторону, но хотя бы сохранить всё, как есть, не испортив. У него неплохо получается, потому что мы живём в спокойствии. Стабильность – признак мастерства. - Стабильность – признак бессилия и нежелания. Так только кажется, что можно, сколько угодно стоять в воде, сопротивляясь течению. Надо двигаться и плыть вперёд к берегу, на котором уже в спокойствии можно отдохнуть. Ведь, оставаясь в воде, ты просто медленнее тратишь силы и держатся ногами за дно вечно невозможно. Рано или поздно они подкосятся, или ты оголодаешь, или промёрзнешь, тогда очередной поток воды собьёт тебя и потопит в темной воде. - Да, только это не тот случай. Тут скорее корабль посреди бермудского треугольника без карты, компаса и ориентиров, в котором вот-вот закончится топливо. До те пор, пока ты не поймёшь куда двигаться, то смысла включать мотор нет. Остаётся дождаться ночи и пойти хоть в каком-то знакомом направлении, на которое указывают звёзды. - Так я – та самая ночь! Я ориентир, что пытается указать хоть какой-то путь. Но нет мы будем дожидаться какой-то абстрактной ночи, которая может и не наступить. - Ты берёшь на себя слишком большую обязанность. - Её может кто-то разделить со мной, если захочет. - Никто не захочет брать на себя ответственность, если целый корабль прибудет не туда. Все камни и тумаки сразу полетят в тебя. Вон он даже видишь, что вспомнил. - Ты про что? - Про камень, который прилетел в тебя и в твой огород. - Ты про «Владислав-Владимир»? - Его, видимо, всё-таки задело это. - Да? Мне так не показалось. Я подумал, что он таким способом меня просто вспомнил и запомнил… Что-то отвлекло их от этого разговора, кажется, кто-то пришёл, и они переключились на другую частоту, как старое радио. Я переспрашивать и докапываться до остальной части истории не стал. Сейчас сильно сожалею, потому что не могу передать тебе всё в мельчайших подробностях. На самом деле, чем дальше идёт рассказ, тем меньше я знаю о Романе Белом. Он окончил школу с красным дипломом. Знаю, что парень усердно готовился к экзаменам с репетиторами и неустанно говорил, куда поступит. Я ему верил, но у других бывали сомнения, мол, на такую высоту ему, жителю нашего города, не забраться. Рома сильно отличался от всех нас, поэтому снова его обещание исполнилось. Сдав ЕГЭ по каждому выбранному предмету на отлично и набрав по физике 93 балла – результат, который и по сей день остается высшим по району -, он поступил куда мечтал. На этом четкая прослеживаемая линия обрывается, становясь неяркой, словно кто-то подтёр её ластиком. Помню, что он выкладывал на своей стене фотографии с очередного конкурса в его университет, на котором участвовал и занял четвертое место. Иногда, пока ещё компания их класса не развалилась, и они продолжали звать нас гулять с ними, он что-то о себе рассказывал. Какие-то ужимки и сухие факты. Говорил, что сильно устает и много трудится. Упоминал, что он один из лучших учеников в своей группе. Кажется, контакт с одногруппниками не наладился, хотя несколько из них он даже звал к нам в город, и они приезжали и гуляли с нами. У него появились новые друзья в столице. И к моему второму курсу он почти не появлялся на наших улицах. Я же ещё продолжал кататься, как хороший сынок, навещал родителей и встречался с бывшими одноклассниками. Есть только предположения, которые строятся на косвенных фактов из третьих уст, что у Ромы было всё не так хорошо, как казалось. Кто-то говорил, что он мучается, что его не берут на работу, что он посещает бесчисленное количество собеседований, и что ему просто не везёт. Его ни разу не видели с человеком, с которым парень был действительно счастлив. Были и сплетни, что он начал употреблять наркотики, и что у него, как прыщ, выскочила клиническая депрессия, и что он просто никому не нужен в Москве со своими талантами и умом, что там таких, как он вагон и маленькая тележка. Я же считаю, что всё у него было, как обычно. Он продолжал свой бессмысленный бег, что сушил его тело и выжимал сок, не получая ничего взамен, и безупречно изо дня в день перевоплощался в самого себя, чтобы выйти на большую сцену зала, который не одарит его овациями. Остался последний феномен, касавшийся Романа Белого, который я хочу подметить. Ему не везло. Он всю жизнь работал над каким-то странным проектом за бесплатно. Или за бесценно. Он вываливал кучу энергии в пустоту и мир, где она по всем законам физики просто перевоплощалась в тепло. Наверное, это не везение, а что-то такое, чему ещё не придумали название, что некоторые отдают в жизнь и получают обратно с полна, будь то зло или добро, а другие сколько бы не отдавали взамен приобретали нечто неосязаемое, что нельзя сравнить, ранжировать и посчитать, чтобы подвести результаты. Это было бессмысленно, тяжело и беспокойно. Мой последний личный разговор с Ромой состоялся совершенно случайно. Также, как натыкаются на любимую кофейню во время долгой и бездумной прогулки наедине с собой по столице, как находят любимый аксессуар, закатившийся под кровать, во время уборки, как неожиданно встречают друзей в другом городе. Я увидел его на вокзале у поезда, который должен был довести нас до дома. Мы обменялись теплыми приветствиями, он снова широко улыбался, но я хорошо видел, что, на самом деле, он напуган. Рома расспросил меня про всё – про учёбу, про наших общих знакомых, про родителей, про увлечения и про жизнь. Я попытался сделать тоже самое, но разговор не свернул в это русло, словно кто-то возвёл на это пути дамбу. Косо-криво мне удалось хоть что-то выудить из него, а закончили мы такими словами: - Как жизнь в целом? – Спросил я, утыкая взгляд в камни под ногами. После долгой паузы Рома ответил: - Знаешь, я устал, - он жестко провёл рукой по глазу. – Просто немного устал. Давай поговорим в следующий раз? Мы должны были ехать в одном поезде, но он всё равно пожал мне руку и ушел вдоль перрона. Я вошёл в двери вагона и доехал до дома. На вокзале города я не встретил его, как и не пересеклись мы в будущем. Следующего раза не наступило. Рома умер за полгода до своего выпуска из ВУЗа. Совсем неудивительно и скучно для того человека – что-то случилось с сердцем. Произошло это в его съемной квартире в столице. Нашел тело его друг, сосед по комнате, который на выходные уезжал из города. Он сразу позвонил в скорую помощь, но было уже не просто поздно, а бессмысленно. Рому в ту же ночь привезли в наш город, где и похоронили на устрашающем во взрослом возрасте покосившемся кладбище. *** Я впервые за долгое время приехал к родителям. Их лица сильно покрылись морщинами, я кожа полезла вниз от усталости. Прибыл после работы почти под ночь на своей крохотной машинке, резво катящейся по новому асфальту города. Мы посидели за столом, поели, выпили домашнее вино отца, чьи волосы покрылись сединой, и повспоминали моё детство, школьные годы, бабушку, что умерла в прошлом году, и её цветочное платье. Я уже был в своей спальне, обои которой до сих пор напоминали морское дно, но блеклое и не такое завораживающее, и приоткрыл окно, чтобы проветрить. Нечто странное меня дёрнуло из раскрывшейся щели на улицу, чей-то тихий голос, который легко спутать с ночным гулом. Я не мог разобрать, что мне нашептывали, но понял, что меня куда-то звали. Под удивленный вопрос матери, оставшимся без внятного ответа, я натянул куртку и надел ботинки. - Скоро вернусь, - небрежно кинул я и вышел. Наверное, подумала, что сын пошёл курить. Мои руки, действительно, потянулись за сигаретой, и крохотный огонёк, как ориентир, показывал дымком направление. Шёл долго. Мимо проплывал город. Это сейчас я могу четко утверждать, что слышал голос, подгоняющий меня, но тогда, мне казалось, что я просто вышел погулять. Вскоре я дошел до высокого тёмного забора, за которым возвышался узнаваемый в любое время суток купол. В ночи он отливал как будто ярче, чем днём. Я дошел до калитки, и подумал о том, что здесь обязательно должен быть охранник, который меня выгонит. Но почему бы не побыть тупицей и не поискать труп в саду из могил. Я зашёл на кладбище, ничего не произошло. Только голос замолк. Продвигаясь по узким рядам и не зная, что искать, я бродил, чувствуя накатывающую усталость. Зазвонил телефон. Это была мама. Я ответил: - Всё хорошо, скоро вернусь. И положил трубку. Мои ноги донесли моё тело почти до самого конца. Я хотел было повернуться и пойти обратно, почесывая репу и недоумевая, что повело меня сюда. Снова раздался голос, бессмысленный, тяжелый и беспокойный, обернувшись на которой я увидел её – ухоженную могилку с именем Роман Белый. Да, он, действительно, родился летом, в августе, а умер ранней весной. Я разглядел надгробную плиту очень внимательно. Одна деталь, что поменяла моё мнение в то же мгновение, как я заметил её, бросилась в глаза сразу, как я включил фонарик на мобильном устройстве. Глубокая трещина расползалась по надгробному камню, распиливая его пополам и разделяя имя и фамилию погребенного здесь человека. Я долго всматривался в разрез, словно ожидая, что кто-то выглянет из неё и напугает меня. Но виднелся только новый слой камня. Прищурившись, мои глаза взглянули в такое знакомое лицо, что стало страшно. Трещина не щадило и молодое красивое лицо, пробегая прямо между его глаз. Как странно, сейчас кажется, что это лицо мне намного роднее и знакомее, чем лицо маминого брата на его похоронах. Мне удалось отпрянуть только после того, как я наконец-то заметил долгожданное движение, которое всё мне объяснило. Теперь я дома. Дописываю уже который день подряд свой рассказ и наконец-то выкладываю все карты на стол. Трещина. Рома снова оказался прав. И снова его обещание не ушло в пустоту. Если вы ещё не понимаете, то я с радостью объясню. Возможно только два верных варианта. Но они говорят об одном и том же. Роман Белый был прав. Трещина – это вся та энергия, что казалось уходила в пустоту на нагрев невидимых тел. Она не распределялась в течении жизни Ромы, а копилась под его ногами. Копилась с каждой неудачей, с каждой мнимой победой, с каждым тяжелым шагом во время бега, с каждым спором и с каждым бессмысленным проявлением силы. Это был большой конденсатор, впитывавший все вздохи, слёзы и улыбки, он ожидал, пока проводник положат в землю. Этот иллюзорный компонент наконец-то начал разряжаться. И, либо накопленные силы выплеснулись сразу, образовав крохотную трещинку вдоль надгробия, либо, что я думаю более вероятно, разрядка произошла не сразу. В первом случае это означало бы, что затраты энергии Ромы в течении жизни оказались настолько незначимы для целого мира, что их едва ли хватило на эту полосу на камне, это означало бы, что всё, взаправду, было бессмысленно и значение не имеет ни одна человеческая. Либо можно было утверждать, что этот удивительный человек не сделал за всё своё бытие ничего серьезного и не заслуживающего хоть какой-то оплаты. С этим я лично не согласен. Во втором – нам остаётся только бояться. Ведь если разрядка только началась, то кто знает, когда она закончится. Остановится ли трещина на надгробном камне или поползёт дальше, разверзая землю кладбища и раскрывая чужие могилы? Может эта разрядка ускориться? Привести к катастрофе? Выйти на дорогу и побежать к нашему небольшому городу, чтобы раскурочить низенькие дома, школы, пустые дворы и пятиэтажки? Приведёт ли это к землетрясению, такому что весь город окажется под черствой землёй? Получится ли так, что всякие попытки остановить это горе превратятся в прах и завалятся в чернозёме вместе со всем остальным? Затянет ли эта трещина за собой весь мир? Я думаю, что да. Кому ещё это под силу, как не Роману Белому? Однажды он сказал, как говорят в сердцах, но совершенно серьёзно: - Я вас всех затяну за собой, когда умру! Трещина! Трещина на надгробном камне. Таков был его тост. Такова была его религия. Таковой стала моя вера.