Неудобный противник

Карасу неудобный противник с самого начала: он, как и сам Курама, предпочитает бой на дистанции. Его взрывающиеся сферы эффективны против плетей роз, которыми манипулирует Курама, просто потому, что огонь вообще эффективен против растений. Не говоря о том, кисло думает Курама, что с точки зрения ёкаев это в буквальном смысле слова бой ворона против лиса. Результат не такой предсказуемый, как может показаться на первый взгляд. Лисы — хищники, соблазнители и хитрецы, прибегающие к обману там, где перестаёт хватать голой силы. Но вороны — падальщики, долгожители, неразрывно связанные с потусторонним миром и смертью. Если подразумевать под потусторонним миром измерение ёкаев — то что ж, это даже имеет смысл. И здесь, в Японии, Карасу тэнгу — великие воины, скрывающиеся в горах, а также злобные, капризные ублюдки, разжигающие пожары, похищающие людей и разрывающие на части своих врагов. Нижнюю половину узкого лица Карасу скрывает чёрная маска, над ней дико сверкают угольно-чёрные, густо подведённые глаза. Курама знает, что таким образом он скрывает рисунок на веках, видовые признаки ёкая, которые выдали бы его. А так — в маске, чёрном костюме и перчатках он выглядит ещё одним представителем неформальной молодёжи, готом или панк-рокером, которых полно на улицах Киото. Курама знает, что когти у Карасу на перчатках — его собственные, такие же настоящие, как зачернённые веки, но большинство людей наверняка об этом не догадываются. Карасу сильная, матёрая тварь: у него хватает сил вырваться из шипастых розовых плетей даже после того, как Курама меняет человеческую форму на своё подлинное обличье. И всё-так бой с ним очень выматывает. Неудобный противник, да. — Ты мне нравишься, Курама, — хрипит Карасу. — Теперь мне ещё больше хочется тебя завалить. Маска с него свалилась, пока он выдирался из плетей роз, кожаный наряд тоже потрепало, но волосы остались такими же — красивые, глянцево-чёрные, очень длинные. А под маской обнаружилось белое точёное лицо, тонкий шрам, рассекающий левую скулу, и злобный оскал, почти гротескно искажающий черты. — То-то ты начал знакомство с того, что принялся лапать меня за волосы и отвешивать комплименты, — холодно говорит Курама вслух. Он внимательно отслеживает перемещения своего быстрого, неприятно вёрткого врага: нужно только правильно выбрать момент, отвлечь, и Карасу неизбежно попадётся в задуманную ловушку. Тот отвечает шипящим смешком. — Ты не можешь меня винить, — объявляет он. В сторону Курамы летят новые прозрачные, почти незаметные в воздухе сферы, похожие на стеклянные шары. Взрыв, взрыв. — Ты ответил на мои авансы цветами. Цветами! От нового взрыва Курама уклоняется, но следующий швыряет его об стену. У него больше нет сил поддерживать изначальный облик, ёки на исходе, и белые волосы, белый лисий хвост и уши исчезают, оставляя валяться на земле крашеного школьника в гакуране нелепого тёмно-розового цвета, заставляющем его выглядеть участником карнавала. Впрочем, волосы у него в человеческой ипостаси нисколько не крашеные, они красные сами по себе, потому что как ни прячься среди людей, суть ёкая всегда проявляет себя. Мама, кажется, считала, что в их семье пару поколений назад затесался какой-то ядрёный гайдзин — доктор в детской поликлинике когда-то подробно рассказывал ей про рецессивные гены. Карасу вновь смеётся, запрокидывая голову, заливается скрипучим, торжествующим карканьем. — Давно никто не дарил мне роз! Он не успевает уклониться, когда Курама летит прямо на него — одним длинным, отчаянным рывком, не обращая внимания на бомбардирующие его взрывы. Руки Курамы ловят затянутую в перчатку левую ладонь Карасу и вцепляются в неё клещами. Оба падают на пол. Пару мгновений Курама задыхается, пытаясь прийти в себя от удара, а затем его бесцеремонно протаскивают спиной куда-то в сторону, и тяжёлое, совсем не птичье тело наваливается сверху, как бетонная плита. Курама слишком ошеломлён, в голове у него гудит от взрывов, ёки пытается справиться с уроном, нанесённым его человеческому телу, и потому не сразу понимает, что Карасу не спешит бить. Вместо того, чтобы месить кулаками лицо или попытаться придушить, он плотно прижимается всем телом, не давая двигаться, и быстро, жарко дышит Кураме в лицо. А потом Курама чувствует это. Карасу слегка раскачивается, потирается об него, и он твёрдый. Даже сквозь два слоя одежды Курама чувствует, как большой у него член. Курама выворачивается, бьёт локтем, скидывая его с себя. — Ты, драная курица, — рычит он. — В этом зале установлены видеокамеры. Твой человеческий босс показывает это в прямом эфире кучке богачей-извращенцев. — За неплохие деньги, — скучающе тянет Карасу, но голос у него не такой ровный, как до этого, на висках и в ямке у горла блестит испарина. — Неужели ты думаешь, что на этой арене такое происходит впервые? Кураму передёргивает. Он упирается каблуками в пол, откатывается подальше. Карасу хихикает: — И что, наличие наблюдения твоё единственное возражение, а? Не думал, что лисицы такие скромники! Он оказывается рядом так быстро, что Курама не успевает уклониться, лицом к лицу, вытягивает руку и больно стискивает Кураму между ног, сгребает в горсть и сжимает мошонку. Когти прекрасно чувствуются даже сквозь штаны. Кураму прошибает болью и возбуждением вдоль позвоночника. Он бьёт, почти не глядя, хлещет колючей плетью, отшвыривая Карасу прочь прежде, чем успевает задуматься об опасности, но как ни удивительно, в последний момент тот разжимает хватку. Карасу уже попался, хотя пока сам об этом не знает. Но пока что нужно потянуть время, семенам растения смерти лучше дать прорасти как следует. Ещё несколько минут, и Курама сможет отсюда уйти, добраться до центра острова и посмотреть, как дела у Юске и Кувабары. Хиэй тоже где-то здесь. Если он прав в своих догадках, одна неудобная видеозапись скоро будет наименьшей из их проблем.