Немецкая овчарка

      — Кирпич, ну что там? — вполголоса прохрипел Тарасов.       — Ничего, — сдавлено вздохнул Кирпичев.       — Что значит «ничего»? — нетерпиливо прошипел все тот же Тарасов.       — То и значит. Никого нет на улице. Совсем расслабилась немчура, — Кирпичев убрал от лица бинокль, и сделал движение рукой, будто взвешивая его в руке. Тяжелой, как его мысли.       — Конечено, расстреляли мирных и успокоились, — встрял я, и горечь обожгла горло.       Я молчал о том, что моя жена родом из этой деревни. Я хранил молчание, не желая будить в товарищах-партизанах сочувствие. Знал, что даже если бы мы вмешались, трагедии было не избежать. Лишь умножили бы бессмысленные жертвы.       После той кровавой стычки прошло не больше десяти минут. Мы убили многих немцев, но нас осталось куда меньше. Да и изначально было немного. Наш партизанский отряд – почти единственный очаг сопротивления в этих лесах. Зима, сковавшая землю своим ледяным дыханием, приглушила активность подобных нам групп. Было сложнее не то что создавть неудобства, но и банально выживать. Менять дислокацию было невозможно, землянки теперь не выкопаешь так легко. Большинство из нас – солдаты, как и я, угодившие в окружение и теперь вынужденные выживать и сражаться в тылу врага.       Наверное, именно присутствие военных в нашем отряде и придало нам ту безрассудную храбрость, с которой мы бросились на до зубов вооруженных немцев. Мы не учли одного: за нашу дерзость они заплатят кровью невинных. Проклятые фашисты… Ни старики, ни женщины, ни дети не виноваты в наших действиях…       Я понимал, зачем они это сделали, но не хотел верить. Я смотрел на это пепелище и думал, что вот на этом месте, у этого колодца, я впервые увидел, как моя Настя несет воду, смеясь и споря с подругами. Теперь здесь лежала ее тетка, а сама она... Где ты теперь, жена?       — Не волнуйся, Гриш, мы им за все отомстим, — проговорил Кирпичев, прижимая бинокль к своим глазам вновь.       Я посмотрел на него, но не мог видеть его глаз. Дима Кирпичев будто всегда знал, откуда я, и что корни у меня немецкие, и что эта деревня мне так близка. Но слова не помогут делу. Сейчас слова вообще имеют мало значения. Я опустил голову и вздохнул. Не могу сидеть без дела. Тяжело ничего не делать, особенно в нашей ситуации. В самом деле, я не привык к грустным мыслям. Кажется, я раньше совершенно не думал о значении слова «безысходность».       Уже темнело. Я перевернулся на спину, посмотрев на свинцовое небо. Густые облака говорили о предстоящем сильным снегопаде. Причем достаточно сильном. Пока же падали лишь редкие пушистые комочки, лишь некоторые слегка касались моего лица. Одна из них задержалась на моей щеке, не спеша таять, и тут меня пронзило осознание: тело окоченело, и я даже не заметил, как перестал чувствовать тепло. Сняв рукавицу, прикоснулся ко лбу. Да, она теплее… Сумрак сгущался, предвещая скорую стужу. Значит, скоро пойдём в атаку. Слишком остро, слишком очевидно, что нам суждено умереть здесь, вдали от масштабных боев и подвигов. Сердце сковала ледяная тоска от мысли, что подвиг наш канет в безвестность, что мы просто растворимся в снежной круговерти, – безымянные пропавшие, чьи тела и документы навеки погребет безжалостная пурга.       Лишь долг, словно тонкая ледяная нить, удерживал над бездной отчаяния. Наш малочисленный, изрядно поредевший отряд уже щедро полил эту землю кровью, и мысль о том, что жертвы эти окажутся напрасными, терзала нестерпимо. Я прикрыл глаза, утопая в зыбком желании забыться, хоть на миг, в спасительном сне, но нельзя… Хруст снега под чужими ногами заставил меня резко распахнуть веки, словно от удара, и приподняться на локтях. Узнав знакомое лицо, я облегченно выдохнул и вновь сомкнул веки, позволяя усталости накрыть меня с головой. Но покой мой оказался призрачным. Егор, подкравшийся бесшумно, словно тень, попытался втиснуться между мной и Кирпичёвым. Я невольно отодвинулся, вновь переворачиваясь на живот. Плечи словно потяжелели. Как я же у меня, оказывается, тяжелая голова...       — Ну что там? — прозвучал над ухом настойчивый голос Егора. Я бросил на него взгляд, полный неприязни, словно на прокаженного.       — Никого и ничего. Ты сам слышал выстрелы, — отозвался Тарасов, сидевший с другой стороны от Кирпичёва. — Как там остальные? Как Гуров?       — Да ничего, нога болит, конечно, но вроде ковыляет.       Ребята завели нестройный гул, ненароком мешая Кирпичёву. Впрочем, «мешая» — это слишком громко сказано. Диме было даже приятно услышать новости о Гурове Мише и Митрофанове Тимофее. Да и мне тоже. Оба были ранены. Гуров, как выяснилось, повредил ногу. Не пуля, а досадная случайность: нога угодила в западню между корнями и ветками, и вырвать ее удалось лишь с клочьями одежды и древесной трухой. На ноге теперь алели длинные, рваные полосы от стопы до колена. Несмотря на всю нелепость ситуации, раны оказались достаточно серьезными, чтобы причинять боль при каждом шаге. Тимофею Митрофанову повезло меньше: пуля задела предплечье. Могло быть и хуже, могла угодить в плечо… Но, как оказалось, оба чувствовали себя на удивление бодро. Насколько это вообще возможно в их положении. Но хрупкое спокойствие вмиг разрушила фраза Кирпичёва:       — Из леса идет один.       Одной этой фразы хватило, чтобы все замолчали, словно по команде. Кирпичёв долго молчал, нагнетая и без того густую, спертую атмосферу ожидания.       — Остановился у трупов мирных, — его голос был ровным, комментирующим. А в голове роились вопросы: «Откуда он идет? Почему остановился?»       — Пошел дальше.       Затяжная пауза. Кирпичёв молчал, кажется, целую вечность, потом медленно оторвал бинокль от глаз и выдохнул. Мы, затаив дыхание, уставились на него с немым вопросом.       — Зашел в дом.Тишина обрушилась, придавила, словно надгробная плита. Кирпичёв продолжал буравить взглядом деревню, но там ничего не менялось. Ожидание стало невыносимым, ощутимым, как физическая боль. Я решил пробираться к Тимофею и Мише. Бесполезно, конечно, но… вдруг? Какая, к черту, помощь? У нас ни крошки, ничего… Но это уже не имело значения. Мы уже были приговорены. Вопрос лишь в том, как умрем: жалкой смертью от голода, забившись в норы, как затравленные звери, или примем бой и погибнем достойно. Последний вариант оставался единственным, что отличало нас от скотов.       Я пробирался к нашим раненым, крадучись. Они были совсем близко, у самой кромки леса, за спасительными деревьями. До лагеря они бы уже не доползли…       — Ой, Гришка ползёт, — с неподдельной, искренней радостью в голосе произнес Гуров, едва завидев меня. В его глазах вспыхнул слабый огонек надежды. Ко мне тут же подбежала Адели, восторженно виляя хвостом, но не лая. Она прекрасно понимала, что любой громкий звук может обернуться бедой. Умная, чуткая собака. Когда началась война, ей едва исполнился год. Мне-то 27 было, а сейчас уже 28. Вроде и молодой ещё, а столько ужасов повидал, что хватило бы на несколько жизней. Но стараюсь не терять надежды. Не знаю, правда, или нет, но говорят, что с возрастом люди становятся веселее. Вон, Гурка наш, Мишка. Шутит постоянно, подбадривает, а самому ведь под 40 уже. В его смехе — боль и стойкость, горький отзвук пережитого, но и неистребимая вера в лучшее.       — Ну, как вы тут? — спросил я, лаская шелковистую шерсть Адели за ушами. Она радостно завиляла хвостом, прижимаясь ко мне.       — Потихоньку, — отозвался Митрофанов, сидящий напротив Гурова.       — Немцы совсем расслабились, дозоров нет, — доложил я, продолжая гладить собаку.       — Холодно им, не хотят своих мучить, — пробормотал Гуров, кутаясь в одолженную мной шубенку.       — Да и погода, похоже, портится, — задумчиво сказал Митрофанов.       — Это нам на руку. В такой обстановке им не до обороны, — подбодрил нас Гуров.       — Ага, а нам-то что? Мы же не провидцы, — огрызнулся я. — О какой атаке может идти речь? У нас двое раненых, погода — хуже не придумаешь, патронов — кот наплакал…       — Ты Адели со счетов не списывай, — Адели тут же встрепенулась, услышав свое имя, а я бросил на Митрофанова испепеляющий взгляд.       — Она не солдат. Это собака, – отрезал я, и с досадным удивлением ощутил, как дрогнул мой голос...       — Вот именно, — мягко возразил Тимофей, — она — собака. Да немчуре в такой тьме, да в такую метель и в нас-то попасть — удача слепая, а что уж говорить про Адели. Она у тебя как тень, как призрак – бесшумная и незаметная.       Я опустил взгляд на Адели. В ее преданных глазах, полных собачьей верности, плескалась тревога. Она робко склонила голову набок, словно чувствовала, как разрывается моя душа, пыталась уловить причину моей боли. И тут меня пронзила ледяная, беспощадная мысль: что станет с ней одной в этом проклятом лесу, если… если нас не станет? Но если нам суждено сгинуть вместе… может, это и будет милостью. Лишь бы не мучилась, не страдала. Испугается — убежит, инстинкт самосохранения сработает. А не испугается… значит, не ошибся в ней отец, видел, что за зверь.       — Ладно, поверю вам, — сдался я, — в открытом бою с ними нам и правда не тягаться. А вот если под шумок к домам подкрасться, да снимать по одному… Кто покурить вышел — сразу валить.       — Ха-ха! Не план, а симфония смерти! — Гуров хрипло расхохотался, и этот смех, до боли родной, вдруг развеял морок дурных предчувствий.       Я решил посоветоваться с остальными. Развернулся и, согнувшись в три погибели, побрел к нашей позиции.       — Сейчас спрошу их, — буркнул я и подозвал Адели, которая тут же припала к земле и, почти касаясь животом холодного снега, поползла следом, — если Адели к вам вернется, значит, ползите к нам.       — Как скажешь, — тихо ответил Тимофей.       Подходя ближе, я пригибался все ниже и ниже, пока и вовсе не пополз на животе. Я подобрался к Кирпичеву, стараясь не привлекать внимания немецких глаз. Адели, словно моя тень, безропотно следовала за мной.       — Есть идея, — прошептал я, оказавшись рядом с Димой. Тарасов и Егор настороженно посмотрели на меня, — Гуров и Тимофей не смогут далеко уйти. Предлагаю использовать метель и подкрасться к деревне. Снимать часовых, тех, кто покурить вышел.Кирпичев молчал, всматриваясь в меня своими пронзительными глазами. Казалось, он видит меня насквозь, читает мои мысли.       — Я согласен, — поднял руку Егор.       — И я, — поддержал Тарасов. Его фигура, словно высеченная из камня, излучала такую непоколебимую уверенность, что она заражала всех вокруг. В его молчании чувствовалась стальная решимость, способная вселить надежду даже в самое безнадежное сердце. Кирпичев, глубоко вздохнув, словно выдыхая свою привычку со всеми спорить, заявил:       — Ладно, я согласен. Нам все равно не выжить, — последняя фраза упала, как обломок скалы. Кирпичев, глубоко вздохнув, добавил:       — Ждать некогда. Метель заметает следы, но и нас засыпет. Будем брать главный дом. Всем скопом. Авось, удача не отвернется.       Зачем он это сказал? Неужели кто-то еще не осознавал чудовищную цену, которую нам придется заплатить, безумный, смертельно опасный риск, на который мы шли? И каждый из нас уже давно, в самой сокровенной глубине души, простился с жизнью…       Я легонько похлопал Адели по спине.       — Позови Тишу с Мишей.       Она вильнула хвостом и, коротко кивнув, развернулась и рысью понеслась обратно к ребятам, не забывая прижиматься к земле. Все необходимое оружие было при нас, возвращаться в лагерь не имело смысла. Винтовка, моя верная подруга со времен фронта, и последние, берегущие жизнь патроны, были при мне.       — Немец, — прошипел Кирпичев, и по спине змеей скользнул ледяной ужас. Дыхание на миг перехватило, — похоже, тот самый, что из леса выполз.       — Чего это его выгнали? — проворчал Егор с досадой, щурясь и силясь разглядеть в мутной дали то, что видел сейчас Дима Кирпичев в свой трофейный бинокль.       — Да, видать, вышвырнули, как паршивого пса. Вон, какую мину скорчил, — добавил Дима, криво усмехнувшись. В его голосе слышалось презрение, смешанное с брезгливостью.       — Конечно, кому охота коченеть на таком дубаке, пока остальные в тепле отсиживаются, — отозвался Егор, голос его звучал приглушенно, почти с болезненным сочувствием. В нем плескалась неприкрытая жалость. И я почувствовал, как ледяной иглой кольнула вина. Сейчас... сейчас жалость к врагу — непозволительная роскошь. Особенно после того, что они сотворили, у нас на глазах... Жалость — удел либо безвольных слабаков, либо святых безумцев.       — Предлагаю подождать. Может, замерзнет и уйдет... Или бдительность потеряет, — предложил я, будто торгуясь с этим немцем.       — Согласен. И тьмы нужно дождаться, полной, непроглядной. Нас сейчас видно... словно на ладони, — Тарасов, казалось, промерз до самой души, слова вылетали обрывисто, будто вместе с ними улетучивалось и без того скудное тепло. Он прижал окоченевшие руки к губам, тщетно пытаясь согреть их дрожащим дыханием. Я украдкой взглянул на свое тонкое пальто – жалкий обмен на гуровскую шубу. В моей-то, конечно, тепло бы согревало до костей, но разве можно хоть секунду жалеть? Сам предложил, от сердца. И как же приятно было видеть, что его больше не трясет от пронизывающего холода. Гуров с Митрофановым уже подползали к нам, словно призрачные тени, скользящие по белой простыне снега. А Адели замыкала цепочку, оберегая их от невидимой опасности, словно волчица, защищающая своих щенков.       — Ну что, сразу на штурм, или еще выждем? — спросил Тимофей, в его голосе звучала отчаянная решимость.       — Сейчас никак. Один фриц вышел. Но мы подождем, пока тот либо уйдет, либо заснет, — отрезал Кирпичев, не отрывая глаз от бинокля, словно боялся упустить решающий миг.       — Как скажешь, — тихо отозвался Миша и слабо улыбнулся. Его взгляд зацепился за мой, и улыбка, едва теплая, вдруг сломалась, превратившись в жалкую гримасу. В глазах его я увидел жалость. И такой неуместной и оскорбительной она мне показалась, что я даже отвернулся, а затем хрипло выдохнул:       — Ты как? Не окоченел?       — Со мной все в порядке, спасибо твоей шубе. А ты? Держишься?       — Замёрз, конечно, — ответил я, поворачиваясь к нему, — тут все как ледышки. Вон, на Тарасова посмотри...       — Да, это понятно. Только вот ты... какой-то бледный. Даже синий немного, — сказал он, прищурившись и вглядываясь в моё лицо.       Я пару мгновений изучал его встревоженное лицо, потом махнул рукой, перевернулся на спину и уставился в небо. Легкий снег, кружась, оседал на лице, но не мешал. Пусть оседает. Нам с товарищами предстояло провести здесь, возможно, долгие часы, выжидая, пока этот единственный немец не сгинет куда-нибудь. А ждать мы умели.       Вскоре поднялся ветер. Пронизывающий, ледяной, такой, что на ресницах и бровях начал оседать тонкий иней. Он кусал кожу, пробирался под одежду, но внутри, в самой глубине души, теплилась искра надежды. Немцы не любят холод. Да и кто его любит? Я вот не очень. Есть те, кто просто не любит, а есть те, кто его не переносит. Немцы. Бить летнего немца – адский труд, почти невозможное. Он силен, жесток, полон самоуверенности. Но зимний немец… Зимний немец слаб и уязвим. Зимнего немца можно и нужно бить. И мы будем бить зимнего немца. До последней капли крови, до последнего вздоха. Как французов гнали, так и этих погоним, обратно в их проклятую землю. Ох, как я надеюсь, что их жестокость обратится против них самих, раздавит их, словно червей. Но сейчас это неважно. Сейчас важно лишь одно – дождаться. Дождаться момента, когда сможем отомстить за все. За все страдания, за все потери, за всю боль, что они нам причинили.       — Эй, Гришань, — вдруг услышал я шепот Миши Гурова. Я посмотрел на него. В его глазах было что-то, что я не мог разобрать, но от чего по спине пробежал холодок, — спасибо тебе. За все.       Слабая улыбка тронула мои губы. Кивнул, чувствуя, как в горле застрял ком, колючий и болезненный:       — Тебе тоже. Спасибо.       Немец, наконец, покинул свой пост, растворившись в сумраке. Его едва можно было разглядеть в бинокль из-за снега, но движение темного пятна заметили все. Даже Адели была на взводе, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Кажется, она знала, что сейчас будет. Она чувствовала это нутром.       Адели, пригнувшись к земле, рванула вперед. Ее уши были плотно прижаты к голове, а шерсть вздыбилась, будто предупреждая об опасности и одновременно выдавая ее испуг.       Не думаю, что кто-то, кроме меня, это заметил, но я не осуждал ее. Нам всем сейчас страшно.В голове роились беспорядочные мысли. Вдруг, Адели примут за волка. И здесь уже два пути: либо струхнут и не захотят связываться, либо пристрелят на месте и пустят на мясо. Дикари…       Адели оторвалась от нас на приличное расстояние. Через мгновение она юркнула за угол и исчезла из виду.       Вдруг я почувствовал, как меня трогают за ногу. Обернулся – Кирпичев полз за мной, что-то отчаянно объясняя жестами. Он указывал куда-то вперед, за дома. Оказывается, немец ушел в противоположную от нас сторону – ко рву. Зачем? Почему? Неважно. Даже хорошо.       В каждом из этих окон мне когда-то были рады. В том, дальнем, мы справляли свадьбу. А теперь из них на нас смотрели стволы автоматов. Война перевернула все с ног на голову.       Добравшись до первого здания, мы решили подняться и дальше двигаться, пригнувшись, крадучись. Так сподручнее, особенно если кто-нибудь выпрыгнет из-за угла.И вот мы подкрались к самому сердцу деревни – дому старосты. Лишь из его окон лился предательски теплый свет, слышались приглушенные голоса и даже смех, режущий слух в этой тишине ожидания. Пока мои товарищи, сгрудившись, шептались, прикидывая, кто зайдет с какой стороны, кто будет на стрёме, я побрел к другой постройке – сараю. Он был выстроен в форме буквы «П», зияя отсутствием внутренней стены. Крыша держалась на прогнивших балках, словно держалась на одном честном слове. Сарай был огромен – хранилище инструментов, запас дров на зиму для всей деревни – бери, сколько нужно. И я был уверен, там отыщется хоть какое-то подобие оружия. Топор, вилы, грабли, да что угодно – лишь бы получить преимущество, возвыситься над ситуацией. Подло? Возможно. Но перед лицом неминуемой гибели мораль обращается в прах. У меня, конечно был нож, но убить им тяжелее, чем тем же топором.       Ноги уже утопали в снегу. Мало того, что нас изрядно припорошило за эти часы томительного ожидания, так еще и вокруг намело сугроСвернув за угол, я нырнул под навес, вглядываясь в непроглядную тьму. Снежная крупа мешала, слепила глаза, но я все же разглядел знакомую рукоять. Ноги сами понесли меня к ней, презрев всякую осторожность – здесь никого нет. Все начнется с минуты на минуту. Колени предательски подогнулись, когда мысли о грядущей схватке коснулись меня. В руках моих оказался увесистый топор.       Раздалась оглушающая автоматная очередь. Мое дыхание сперло и я не мог заставитть себя двигаться, но стоило мне вдохнуть морозного отрезвляющего воздуха, как я бросился на звук стрельбы. Нервные выкрики немцев, полные паники, резанули слух. Выглянув из-за обледеневшего угла, я увидел следующую картину: со стороны колодца и нескольких домов вели огонь наши, укрывшись за покосившимися строениями, а с другой стороны – немцы, спрятавшись за всем, что могло служить укрытием.       Понимая, что сейчас вряд ли смогу помочь, я начал лихорадочно считать немцев, пытаясь оценить силы противника. Я отчетливо видел и слышал несколько автоматов, не умолкавших ни на секунду.       — Миша! — вдруг пронзил тишину нечеловеческий крик. Мой взгляд тут же упал на темное пятно, расплывшееся на снегу. Над ним нависал темный силуэт.       — Черти! Не дышит!Я узнал голос Егора, полный отчаяния. Мой ум судорожно искал выход из ситуации, способ помочь товарищам. Я переводил взгляд с одного немца на другого, отчетливо видел звериную ярость в их глазах, сверкающих огнем, не только от стрельбы... И вдруг встретился взглядом с автоматчиком. Дыхание снова перехватило, и я, словно ошпаренный, юркнул обратно за угол, а немец дал очередь. Одна из пуль проломила гнилые доски, и я почувствовал ледяное дыхание смерти на замерзшей щеке. Чуть голову не сшибли, проклятые фрицы... Едва успел я осознать, насколько хрупка эта стена, как немец, словно прочитав мои мысли, обрушил на нее шквал огня. Стрелял на опережение, полагая, что я уже бежал. Мне же нужно было срочно что-то предпринять. Рано или поздно он проверит и здесь. Тогда уже ничто меня не спасет от неминуемой гибели. Кто знает, что взбредет в его безумную голову. Я повернул голову вправо. Недалеко стоял сарай или что-то в этом роде. По крайней мере там было две стены.       Вдруг громыхнули выстрелы. Отчаянные крики разорвали тишину. Сбросив оцепенение, я бросился к нашим, судорожно выхватывая из-за спины фронтовое ружье. Выглянув из-за угла, я застыл в ужасе. Вокруг, словно скошенные колосья, валялись трупы немцев, и безжизненное тело Миши… Я повернул голову. С одной стороны, огрызаясь свинцом, укрывались немцы, а с другой – отстреливались наши ребята. Я бросил взгляд в сторону врага, пересекся взглядом с одним из них и тут же пригнулся, словно получил удар в живот. Над моей головой, свистя, пронеслась пуля. Я, не раздумывая, спрятался за хрупкой стеной. Следующая пуля, словно злобная оса, впилась в доски рядом со мной. Меня пронзил первобытный страх. Мне стало так же страшно, как тогда, в первом бою, на передовой. Дрожь пронизывала все тело, не давая прийти в себя. Чуть голову не сшибли… Несколько глубоких вдохов и выдохов – тщетная попытка унять эту проклятую дрожь. Нужно что-то делать, действовать…       Единственный шанс – вырваться из этой смертельной западни. Опершись на ногу, закинул винтовку за спину, готовясь к отчаянному броску. Всего лишь прыжок на живот, перекат. Что тут сложного? В глазах потемнело, перед глазами заплясали черные мушки. Тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нужно сейчас. Собрав остатки воли в кулак, прыгнул. Свист пули над ухом. Пронесло… Но в то же мгновение острая боль полоснула по ноге. Дрожащая рука коснулась голени и – пуля лишь слегка задела плоть, прошла по касательной, ничего серьезного. Вскочив на ноги, я открыл огонь по немцам пока не заметил, что от наших осталось всего три ствола. Значит, кто-то погиб… Пуля просвестела совсем рядом, я резко дернулся, инстинктивно отступая назад, но не смог удержаться на ногах в рыхлом свежем снегу и попросту упал. Стрельба в мою сторону тут же стихла. Решили, что я – все. Что ж, тем лучше…       Несмотря на такую передышку, не мог заставить себя пошевелиться. Парализующий страх сковал тело, превратил в камень. Чертов страх! Сейчас-то зачем?! Лишь злость на самого себя смогла сдвинуть меня с места.       Пополз по снегу в тыл фрицев. Не зря же я этот топор добывал… Оставив винтовку в снегу, подкрался к одному из немцев, который, похоже, струсил и держался в стороне от перестрелки, словно надеялся остаться незамеченным. Их около десятка, на снегу – только двое. В темноте не разглядеть, живы ли, но вряд ли кто-то станет лежать на снегу во время боя. Застали врасплох, но они выровняли шансы, и теперь удача на их стороне. Единственный выход – сражаться до конца.       Медленно выпрямившись за его спиной, вытащил из-за пояса трофейный финский нож. Вот он, передо мной. Один точный удар в шею – и дело с концом. Но руки предательски дрожали – то ли от страха, то ли от напряжения, то ли от пронизывающего мороза. Крепко зажал ему рот рукой, чтобы не успел позвать на помощь, и одним молниеносным движением перерезал горло. Никогда еще не убивал так… жестоко. Хотя пуля в лоб не звучит милосерднее. В любом случае, это лучше, чем быть сожженным заживо, как они поступали с нашими деревнями… Но сейчас не время для моральных терзаний. Нужно продолжать, каждая секунда на счету. Спрятался за покосившийся угол, надеясь, что меня не заметили.       — Oh, Scheiße! Wilhelm wurde ermordet. Sie werden auch hier von Kugeln getroffen! — вдруг крикнул один из них. И я прекрасно понял, что он сказал.       — August wurde auch getötet, — крикнул еще кто-то. Значит, их осталось восемь.       Нельзя сидеть сложа руки. Крепче сжал рукоять топора. Воспользуюсь эффектом неожиданности. Метель усиливается, может, получится снять еще кого-нибудь по-тихому. На полусогнутых ногах я подкрался к немцу и вонзил Умер он не беззвучно, захрипел, заклокотал, выпуская дух. Я не стал забирать нож, оставив его в мертвой плоти, и тут же бросился на второго. Еще один! Выглядит это отвратительно.       Ребята, словно почувствовав перемену, подстрелили еще двоих, но почти сразу я услышал истошный крик с нашей стороны. Я, не раздумывая, кинулся на ближайшего немца, пытаясь убить его как можно быстрее, но пока я боролся с ним, последние крики утихли. Когда он, наконец, перестал дергаться, обмяк, я, не теряя ни секунды, напал на второго, пока еще двое продолжали отчаянно отстреливаться в другую сторону, надеясь на спасение. Отлично, осталось двое!       Я даже успел обрадоваться, но тут выстрелы прекратились. Неужели все мои товарищи погибли? Я бросился на одного и быстро зарубил его. Не знаю, как я сейчас выгляжу. А выглядел я, вероятно, как воплощение ада.Отлично, остался один. Медленно повернул голову в его сторону, не выпрямляясь. Странно, что он не стрелял. Фриц застыл в оцепенении, в его глазах плескался первобытный ужас. Тогда я начал разгибаться. Испугавшись, он бросился бежать в ту сторону, где я нашел топор, в сторону спасения. Я побежал за ним. Вернее, попытался. Ноги словно налились свинцом, было ужасно сложно переставлять. Я даже не понимал, это у меня в глазах потемнело или просто сгустилась тьма… Но сейчас не время для слабости.       Добрался до этой проклятой развалюхи, заглянул внутрь. Немец стоит у стены, лицом ко мне. Видать, надеялся топор найти, да только он сейчас у меня в руке.       — Und du bist aufmerksam… Aber ich habe eine Axt in meiner Hand. — произнес я, оскалившись в жуткой ухмылке. Глаза у немца полезли на лоб от ужаса.       — Bist du Deutscher? Warum bist du auf ihrer Seite? Sie verdienen kein Leben! — выплюнул он слова, пытаясь сохранить остатки храбрости. Я начал медленно подходить к нему, с улыбкой наблюдая, как с его лица уходит злобное выражение, а на смену приходит паника.       — Nein! Bleib weg! Fass mich nicht an! — неистово кричал он, пятясь к стене.       — Уж извини, немчура, ich bin Russe, — проговорил я и взмахнул топором. Крик оборвался.       Тишина обрушилась внезапно, давяще. Снег перестал кружить, будто затаился в ожидании. Я стоял, оглушенный произошедшим, в руке – окровавленный топор. Взгляд машинально скользнул по изуродованному телу немца, упавшему у стены сарая. Отвращение и облегчение смешались в горьком коктейле, растекаясь по венам. Я был жив. Они – нет.       Вышел из-под навеса. На площади, усеянной телами, царил хаос. Одни трупы лежали неподвижно, другие застыли в неестественных позах. Словно кто-то прервал их танец смерти на полуслове. Сердце сжалось от предчувствия худшего. Я искал глазами своих, но видел лишь мертвые лица. Миша… Егор… Дима… Неужели все?       Опустился на колени рядом с телом Миши. Снег под ним пропитался кровью. Я закрыл ему глаза. Затем поднялся, пошатываясь, и побрел к тому месту, где слышал крики Егора. Нашел его лежащим под покосившимся забором. Он смотрел в небо пустыми глазами. Снова закрыл глаза. Боль утраты сдавила горло, не давая вздохнуть. Все… все полегли. Я один.       Собрав последние крохи воли в кулак, поплелся дальше… Куда? Зачем? Неважно… Ноги вдруг налились свинцом, и я рухнул лицом в снег. Сил хватило лишь на то, чтобы перевернуться на спину. Теперь оставалось только смотреть в бездонное небо. Метель стихла окончательно, обнажив бесконечную черноту. Лишь сейчас я осознал, насколько измотан. Казалось, больше не смогу подняться. Впрочем, чего удивляться? Трое суток без еды, без сна… Может, просто прикрыть глаза… на десять минут… всего на десять минут…Внезапно я услышал лай. Распахнув глаза, почувствовал слабый прилив сил. Это Адели! Она жива! С трудом опершись на локти, я медленно поднялся. Окружающий мир расплывался, голова гудела. Адели заливалась лаем где-то за домом. Нужно добраться туда. Заставляя непослушные ноги переступать, я двигался вперед. Дойдя до дома, оперся рукой о стену. Снова. Ноги отказывались держать. Нет, падать нельзя. Упаду – больше не встану. Я буквально свалился на стену плечом.       — Ah, es tut weh! Lass los! — раздался крик из-за угла дома. Я тут же насторожился и попытался выпрямиться, но тщетно.       — Gut! Ich komme dir nach. Beißen Sie nicht! — прозвучал тот же голос. Из-за угла появился немец, похоже, тот самый, которого выгнали из того дома. Теперь я мог разглядеть его вблизи. Форма на нём была… потрёпанная. Слишком потрёпанная. Мне даже стало его жаль. Замерзший, измученный… А следом за ним, словно конвоир, шла Адели, зорко следя за каждым его движением.       Немец смотрел на нее с каким-то странным удивлением, даже поднял руки, словно играя в ее игру. И только сейчас он повернул голову и заметил меня. Его цепкие глаза буквально впились в меня. Он быстро оглядел руки, наверное, в поисках оружия, но, не найдя его, начал вглядываться в мое лицо. Что он искал в нем? Затем он, как-то неуверенно, потянулся за автоматом, но Адели вцепилась в его руку, зарычав. Немец зашипел и выронил оружие в снег.       — Okay, okay, ich werde ihn nicht töten. Beiß nicht mehr. Haben wir einen Deal? — быстро заговорил он, словно уговаривая ребенка. На моем лице, несмотря на всю серьезность ситуации, появилась слабая улыбка, видя, как он разговаривает с ней, словно с человеком.       Немец повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моему лицу, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то странное — не страх и не злоба, а какое-то замешательство, короткое узнавание, будто он увидел призрак. Длилось это всего долю секунды, и тут же его лицо снова стало пустым и усталым. Наверное, померещилось. Или он просто пытался понять, в своем ли я уме.       Я смотрел на эту сцену, словно на дурацкий фарс. Немец, сдавшийся собаке, и я, еле живой, наблюдающий за этим представлением. Внутри меня зародилось что-то странное, не похожее на злость или ненависть. Скорее, это было какое-то болезненное сочувствие. Он был таким же, как я, – испуганным, уставшим, жаждущим выжить. Война калечила всех, не разбирая на своих и чужих.Но сказать я ничего не успел. Не смог. Я просто не мог вымолвить ни слова. Ноги предательски подкосились, но я даже не успел почувствовать падения. Сознание покинуло меня быстрее, чем я рухнул на землю.