«У тебя руки липкие!»
Из подслушанного разговора взрослого с ребёнком.
***
«— Мама, а почему в книге про Рембрандта говорилось, что Саския не
любила есть апельсины, потому что от них липнет? —
— Ты только об одном думаешь. У неё не… (причинное место)… слипалось, а что-то другое. —
— Я вообще-то думала, что лёгкие слипаются. Или пальцы липкие. И кто из нас не
о том думает, а? —
— А. Ладно. Просто у тебя сейчас возраст такой».
Из подслушанного разговора матери с дочерью-подростком.
Были сладкие и тёплые, тягучие летние дни.
Наконец-то прошло хлопотливое начало июля, кажущееся необременительным и лёгким при своём коварстве, и Фьора наконец вздохнула спокойно. Школьный год закончился, и перед ней были полтора месяца летних каникул.*
Если для остальных школьников из её класса конец учебного года был совсем не обременительным, то для Фьоры дела обстояли немного по-другому.
— Фьора, ты как? — без конца спрашивала её мать так, славно ей нужно было нати опасного врага, который вот-вот убьёт её дочь и ей во что бы то ни стало надо успеть спасти её за доли секунды.
Или найти у неё симптомы опасной и смертельной болезни ещё до того, как они станут явными, и чтобы была причина сунуть ей подмышку градусник, сгрести в охапку и побежать в больницу, предварительно скормив все запасы из домашней аптечки.
— Ты все уроки сделала? Ты хорошо подготовилась? Перескажи мне стихотворение, которое вам задавали! Я должна убедиться, что ты его хорошо помнишь. А группы глаголов по английскому?
Мари встревоженно и взволнованно вглядывалась в лицо старшей дочери, пытаясь рассмотреть
первые признаки нездоровья признаки того, что Фьора что-то забыла, плохо сделала или не выучила. И хотя внешне такого рода вещи почти никак не отображаются, Мари жадно рассматривала девочку, ощупывая и пожирая её глазами.
Фьора нетерпеливо морщилась, стараясь подавить непонятно откуда взявшееся и растущее напряжение и раздражительность. Она была девочкой, и к тому же ребёнком. А маленьким девочкам показывать напряжённость и раздражительность нельзя. Испытывать — тоже. Потому что она ещё маленькая. Иначе мама будет сердиться и говорить «
огрызка». А ещё — «
опять на собачий язык перешла?»
Сама себя Фьора не считала виноватой почти никогда, — или вообще никогда. Наверное, ещё и потому, что мать просто ругала её, а молчанием наказывать больше не пыталась.
Сам того не зная, Рено стал её невольным защитником от «молчанки» Мари: ему было в принципе настолько плевать на падчерицу, что он вообще не собирался никак её наказывать, — и не планировал. По крайней мере, специально. И, не питая особенного уважения к своей жене, не говоря уж о трепетном пиетете, так прославляемом некоторыми психологами и который он был просто обязан проявлять к своей жене в присутствии детей, особенно провинившихся, он не собирался объявлять Фьоре бойкот, даже для того, чтобы показать Мари, что в любом случае он на её стороне.
Надо отдать ему должное — он никогда не планировал ничего заранее и действовал по настроению или так, что потом и сам удивлялся, для чего ему это было нужно — и как оно ему удалось. Но ведь удалось же — и было здорово, пусть даже на самом деле оно было вовсе не круто.
А ещё — он не любил казаться, чувствовать себя или быть обиженным, — потому он обиженным и не был. Вообще никогда. И не донимал детей обиженной миной кого-то, кто уязвлён их поведением, а потом теперь ждёт от них унижений перед ним.
Рено дю Амель мог быть — да и был — абсолютно каким угодно: жестоким, жадным, злым, несправедливым, трусливым или подлым, когда это было для его удобства, удовольствия или выгоды, насмешливым, ироничным или манипулирующим. Но вот обиженным и встающим в позу он не был никогда. «
Ха! Да ты — обиженка! Обиженка-пироженка. — сказал он один раз своей жене во время скандала и совершенно не стесняясь присутствия детей. —
Из дерьма. Из дерьмеца, вернее. Потому что оно ведь мелкое. Совсем как ты».
Потому что кем-кем, а уж поэтом дю Амель тоже не был. Но оно ему не мешало. Он был разве что поэтом… придумавшим про
пироженку.
И хозяином жизни, пусть даже и в пределах одного дома и своей семьи. Его всё устраивало и так. Носорог очень плохо видит, но это не его проблемы. Так что у каждого были свои недостатки, которые они великодушно прощали самим себе.
Хотя во время домашних скандалов никто его особенно не щадил. В особенности — Фьора, как-то быстро переставшая быть маленькой девочкой, а потому и перенимающая замашки
взрослой кокотки и
женские пороки. Один раз дю Амель пообещал ей наказать её и выбить из неё всю дурь — и, сказав это, сам же и удивился, насколько складно, гладко и ловко ему удалось сказать это. А учитывая, как побледнела его жена и с каким ужасом посмотрела на дю Амеля, крича, что она ему не позволит, и вообще, только через её труп, одновременно отталкивая Фьору в сторону, Рено понял, что у него получилось… Что-то такое, да получилось. Настолько хорошо, что он даже сам от себя не ожидал.
Собственно, он тогда и сам не понял до конца, что и как он сказал, но понял, что последнее слово было за ним. Теперь оставалось только соответствовать до конца случайно получившемуся, но такому красочному образу злодея из кинофильма: он свирепо посмотрел на свою жену из-под нахмуренных бровей, изобразил смачный плевок на чисто вымытый пол, по счастью, плевок сухой, с чувством закурил вонючую сигару прямо в доме — и вышел на улицу, топая как слон и хлопнув дверью. Не красться же ему теперь на цыпочках и не прикрывать за собой дверь, в самом-то деле! К тому же, только что разыгравшийся в доме скандал отлично помогал ему держать нервы в тонусе — и держать заодно в тонусе и окружающих. А собака, лежащая на гвозде**, может не только скулить, но и рычать, огрызаться и даже кусаться, когда кто-то подойдёт к ней слишком близко. Кто вообще сказал, что любое, пусть даже малейшее страдание, добавляет нам несколько перьев из ангельских крыльев, ореол великомученника — и плюс в карму?
Когда входная дверь захлопнулась, Фьора даже не вздрогнула. Более того — не обратила внимания, совершенно искренне. Настолько искренне, что тут же почувствовала затылком молчаливое неодобрение своей матери. Сама Фьора была тут ни при чём… Но не с младших же что-то спрашивать? Они были маленькими, да и к тому же родными детьми дю Амеля. И хотя этот вопрос в семье не поднимался почти никогда, разве что иногда и к слову, к вопросу о наследственности, например, девочка чувствовала, что вопрос «
неродственности» всё время присутствует в их доме так, словно она сама когда-то убила своего отца, а потом заставила мать выйти замуж за Рено, причём категорически запретила матери обращать внимание на все его если не косяки, то на полноценные
звоночки, из которых можно было без труда отлить один небольшой, но полноценный навязчиво звонящий колокол.
Хотя Мари всегда говорила вслух, вроде как самой себе, и в то же время для Фьоры, что женщина должна уметь сглаживать острые углы и сохранять семью, но временами ясно чувствовалось, что она тяготится своей ролью, навязанной ей… кем? Воспитавшими её родителями, обществом, в котором она воспитывалась — или скорее узким кругом, в котором она росла? В самом начале Мари не задавалась вопросом, делают ли советующие ей женщины так, как учат её — а потом было уже поздно. По крайней мере, она сама так думала. А потом и поверила в это, чтобы стало легче.
Как и большинство женщин, воспитанных в безысходности или в постоянном состоянии ответственности, Мари была… хорошей матерью. Просто хорошей матерью, вот и всё. Ну ещё и ответственной впридачу. А что ей ещё оставалось делать, практически целыми днями сидя дома и завися от своего второго мужа? И хотя и то, и другое — ответственность и зависимость — занимали практически весь день и отнимали все силы, как физические, так и душевные, ни то, ни другое действием само по себе не было. Занятием — тоже. Почему же тогда каждый вечер она чувствовала себя усталой и разбитой так, как будто она весь день работала на стройке и как минимум ворочала каменые плиты?
Зависимость и забота, сглаживание углов, соответствие — это всё состояние, а не действие. А вот физическое и душевное состояние от таких состояний было уже не очень. Мари выпила горсть таблеток, прописанных врачом, и вздохнула. Значит, на всё воля Господа. Он послал ей это испытание — болеть — и она должна с честью пройти его до конца. Про то, что болезнь появилась впервые после рождения Фьоры и усиливалась всё больше после рождения каждого ребёнка, женщина предпочитала не думать.
Значит, так решил Господь. И грех задумываться над тем, что и почему Он делает. Ему в любом случае виднее… Главное, — Господь даёт ей сил преодолевать всё, а значит, для неё ничто не составляет проблем.
Сходить в магазин и принести десять литров оливкового масла холодного отжима — да не проблема. Приготовить томатное пюре для пасты, часть для домашних консервов и для обеда, каждый день свежую — не вопрос. Проверять уроки у детей и проконтролировать, всё ли они выучили, а потом заставить их рассказать всё выученное — не вопрос. Тогда почему дети, все трое как один не ценят её заботу и помощь, отказываясь принимать её и говоря, что они и сами хорошо справляются и она, мать, им только мешает?
— Представляешь, какие грубияны? — плакалась она по вечерам по телефону своей лучшей подруге.
Подруга, в отличие от самой Мари, совершенно не хотела быть ни хорошей женой, ни матерью, ни хозяйкой, а на все рассказы давала непрошенные и неприятные советы — или отвечала на то, о чём сама Мари предпочитала не думать. Подруга работала психологом, а потому была довольно своеобразной и неприятной в общении.
-… Не дают смотреть их тетради, а как я тогда смогу проверить и узнать, правду они говорят или врут? — возмущалась мать.
На другом конце провода послышался какой-то хруст, сопровождаемый звуком открываемой пробки. Мелькнуло и медленно опустилось куда-то вниз неприятное чувство, что для подруги — возможно, давно уже бывшей — эта рассказываемая история не более чем история.
Чужая история. Аудиокнига, которую она не включила сама, а просто кто-то дал ей послушать. И сейчас этот ненужный и неинтересный текст просто бубнит где-то на заднем фоне, не мешая продолжать жить.
А она, Мари, никогда бы себе такого не позволила. Всё, что было в её жизни, было для неё на первом плане. Муж, дети, хозяйство. И… и подруга. Теперь уже, к сожалению, бывшая. Но тоже на первом плане была. И здесь тоже ни радости, ни умиротворения, только тянущее чувство, что никому она, по сути, не нужна.
— А что, по-другому нельзя проверить, не врут ли они? — неожиданно спросила подруга. Удивительно, что трезвая, — потому что на заднем фоне она отчётливо открывала бутылку, — и не с полным ртом. — Ты считаешь, что это нормально — считать своих детей обманщиками и врунами? Он давали повод усомниться в себе или нет?
— Нет, не давали… Но всё равно им нужен тотальный контроль, — ответила мать. — Они ведь ещё дети! И за Фьорой тоже нужен глаз да глаз. Двенадцать лет, такой трудный возраст…
На другом конце провода подруга деликатно промолчала насчёт того, что у Фьоры каждый год трудный возраст, начиная, наверное, с четырёх лет, когда девочка впервые пошла в школу.** Так что человек, незнакомый ни с самой Фьорой, ни с её семьёй, мог бы на самом деле поверить, что там очень проблемная семья, не справляющаяся с одним ребёнком, потому что страшнее детей зверя нет. Опять-таки… кому как. Если кому-то нравится самобичевание, страдание и самопожертвование, ему не помешать и отговорить тоже вряд ли удастся. Поэтому это был второй вопрос, на который подруга тоже деликатно промолчала.
Она тоже ощущала себя бывшей. Но у неё была ещё и своя жизнь, увлечения — и она сама. От потери какого-то контакта у неё бы ничего не изменилось.
— Ну, что я могу тебе посоветовать? — вздохнула телефонная трубка в руке Мари — Доверяй своим детям, если хочешь, чтобы у вас были нормальные отношения хотя бы потом. Не лезь им никуда, пока они сами не попросят…
— Как это — «не лезь»? — возмутилась Мари. — Я ведь мать! Мои дети должны быть под моим неусыпным контролем! Иначе что я за мать такая буду?!
— Знаешь что, дорогая? В таком случае ты можешь и просто взять их за горло и душить до тех пор, пока не убедишься, что твои дети не станут вдыхать грязный городской воздух. Особенно, когда на природу ты их всё равно не вывезешь. А ещё — этим же самым воздухом дышат и насильники, убийцы и прочие негодяи, нельзя позволять детям таким воздухом дышать. А для тебя это уже не впервой, душить своих детей под видом благих намерений.
Мари хотела что-то возразить, что, конечно, оно всё совсем не так… но ответом были только короткие гудки. Потому что взять и бросить трубку — тоже вариант показать всем свою правоту. Особенно тем, кто катастрофически с тобой не согласен.
Что бы она ни думала, но потеря подруги оказалась для неё гораздо более болезненной, чем ей это казалось изначально. Часть её говорила, что надо было оборвать эту дружбу давно; другая, — что надо было давно закончить эти отношения первой, подробно объяснив, что, как — и за что именно, ещё две просто кричали, что в этой борьбе за нормальную жизнь мужа и детей или просто в борьбе с ними она теперь осталась одна. Семья — это алтарь, на который она должна положить всё, чтобы всю себя посвятить им. И все эти разрозненные части напоминали больно ранящие и острые осколки, которые она пыталась собрать воедино перед тем, как выбросить из своей жизни.
Было больно. Потому что, что ни говори, а расставаться с кем-то, оказываясь всё более и более оторванной от мира, не так-то уж и легко.
Было понятно. Когда у тебя есть муж и дети, жить нужно только для них и только ими и их делами, не отвлекаясь ни на каких подруг или знакомых. Подруги, друзья, танцы, вечеринки, прогулки и беззаботный смех — всё это осталось там, в далёкой молодости. Пожили — и хватит. Теперь у неё другие обязанности и другие дела. Надо ухаживать за мужем и растить троих детей, вот теперь дело её жизни.
Несмотря на все усилия Мари по сохранению и поддержанию мира в семье, ужин в тот день прошёл напряжённо.
— У вас липкие руки! — раздражённо сказал муж младшим детям, когда они подошли к нему для вечерних обниманий.
— Дети, так, чего встали? — тут же вмешалась Мари. Не потому, что от неё кто-то и чего-то ожидал, а просто потому, что она не могла не вмешаться, словно от этого факта зависела её дальнейшая жизнь. — Что папа сказал? У вас липкие руки, идите и помойте с мылом, я потом проверю! Так, не мешайте папе, он хочет отдохнуть. Фьора, а ты чего? — без перехода напустилась она на старшую дочь, которая только что перемыла всю посуду и собиралась уходить.
— А я тут при чём? — огрызнулась девочка. — Я к нему обниматься не лезу, — на этих словах мать сделала страшные глаза и выразительно посмотрела куда-то вбок, качая головой, — и у меня руки не липкие. Я только что помыла посуду, если хочешь можешь проверить.
— Фьора, не груби, — овтетила мать своей привычной фразой, которая за двенадцать лет стала для неё волшебной и помогала, на её взгляд, абсолютно от всего, кроме того, от чего и правда должна была помогать.
Несколько минут мать и дочь пристально смотрели друг на друга, пока старшей дочери не пришла в голову «хорошая» мысль — изобразить что-то похожее на мимику матери. Противно было прежде всего ей самой.
— Замолчи! — прикрикнула мать. — Не делай так, — добавила она уже спокойнее, понимая, что подобрала не совсем то слово… но дочь всё равно её поняла.
— А что, ты мне ещё и думать теперь запретишь? — дерзко спросила Фьора. — Я и так дыхнуть не могу без твоего разрешения и благословения, а теперь и чтобы о чём-то думать, нужно спросить у тебя, можно или нет? Представляю, что ты мне разрешишь, дай тебе волю даже так меня контролировать.
— … Ума не приложу, что с ней делать, ума не приложу! — несколько минут спустя плакалась Мари в супружеской комнате. — Ей ещё только двенадцать лет, а она уже не даёт контролировать себя и стала неуправляемой!
— Да, а дальше только хуже будет, — поддакнул дю Амель. Ему на самом деле было абсолютно всё равно, какой будет его падчерица, и что с ней случится — хоть хорошее, хоть плохое. — И ей уже сейчас деньги на салфетки нужны. Я должен сам пойти с ней и спросить у продавцов, стоит ли покупать ей так часто и такие дорогие.
Мари промолчала.
С одной стороны, сейчас у неё обострилась её болезнь и она была вынуждена сидеть дома, а значит, она не приносила домой ни сантима. А если не можешь приносить деньги — значит, нужно хотя бы тратить как можно меньше и следить, чтобы остальные делали точно так же. Существовали, конечно, такие вещи, как «характер», «достоинство» и «гордость»… Но они хороши только в книгах, где автор целомудренно и стыдливо описывает только самое интересное и самое главное, а вовсе не то, что происходит с нами всеми в повседневной жизни. Для этого нам достаточно просто погрузиться в собственную жизнь и… И выходит, что все эти книжные термины вместо хлеба не поешь и на хлеб не намажешь. Вопрос оставался за малым: как донести это всё до ставшей и без того неуправляемой Фьоры — и как при этом заставлять её читать ещё больше?
— Ой, да отправь ты её в интернат, — небрежно бросил муж, перелистывая страницы свежего журнала об автомобилях, — и дело с концом. Я нашёл в городе хорошую школу-интернат с языковым уклоном. Пусть живёт там и учится, а по выходным будет жить дома. Например, в пятницу вечером вернётся, а в воскресенье вечером уедет обратно. Или в понедельник утром, я посмотрю по её поведению. Чем плохо?
Нет, оно было совсем не плохо.
Мари была вынуждена признаться, что так будет лучше для всех: Фьора будет учиться, ей не придётся рано вставать в школу, она будет готовиться по улучшенной программе, а ещё, она всё время будет под присмотром.
И уж что-что, а плохо это всё вышеперечисленное уж точно не было.
А на что не пойдёшь ради своих детей и ради собственной семьи?
