Замок и ключ

      Непонятно, почему, но после этого Фьора чувствовала что-то вроде облегчения.       Казалось, что она долгое время шла в сумерках домой, пробираясь через тёмный парк, превратившися в страшный лес, пытаясь ориентировться на незнакомой местности, оказавшейся или кажущейся враждебной, и старательно обходя в темноте тёмные закоулки, в которых её подстерегали вполне реальные для страшной ночной темноты чудовища. Страх неизвестности, страх опасности, предчувствие чего-то дурного поднималось тошнотой, доводило до тошноты — и само было тошнотой.       Поэтому, когда монстр наконец вышел, тёмный из темноты, и напал без предупреждения и даже без того страшного рыка, который почему-то приписывают всем чудовищам, а молча, как испокон веков нападают все монстры, обычно прячущиеся под кроватью и растуие там вместе с нами до тех пор, пока мы не сможем выходить гулять одни, девочка почувствовала даже какое-то облегчение.       Наконец-то…       Оно уже свершилось, и теперь можно уже не бояться.       Бояться можно того, что может или могло произойти, — а когда оно с тобой уже происходит, чувствуешь что угодно, но только не страх перед неизвестностью.       А когда ты попадаешь в водоворот событий, где ты хоть и главное действующее лицо, но ничего не можешь поделать, потому что всё происходящее делают с тобой, против твоей воли, не спрашивая твоего на то согласия и даже не задумываясь о том, что у тебя тоже вообще-то могла быть воля, какие-то мысли или хотя бы соображения нсчёт сложившейся ситуации, приходит равнодушие.       Ощущение, что всё происходит на самом деле не с тобой. А ты — просто сторонний наблюдатель, невидимый и безмолвный.       Слушая новости о том, что она, Фьора, скоро поедет жить в интернат, и что она, скорее всего, сможет приезжать домой на выходные, девочка чувствовала себя словно раздвоившейся, и одна из её частей словно парила в воздухе, слегка выходя из привычного ей за двенадцать лет и потому ставшая выше самой себя на голову-другую. И получившиеся «две головы», вопреки расхожему утверждению, на понимание ситуации, тем более, благосклонное, не влияли. Ну, вот совсем никак.       Жаль только, что вообще не удавалось осмыслить и уложить новые переживания и мысли хоть как-то поудобнее, — примерно как связанный по рукам и ногам не может никак облегчить своё положение, чтобы чувствовать себя хоть чуть-чуть, но безопаснее и удобнее.        — В следующий понедельник ты поедешь со своим отцом в интернат Жанны д’Арк, — голос матери доносился, как сквозь толщу кипящей воды. — Там много детей, которые живут там всё время, потому что у них нет родителей. Или…       Конечно, настойщим отцом Фьоры был покойный Жан де Бревай… Но он уже умер, а потому нет-нет, а Мари и исключала его из своих мыслей и разговоров с дочерью, словно сама память о нём и время его пребывания были сданы в архив навечно. А если упоминания об отце и сквозили в разговоре матери с дочерью, то на них явственно прослеживалась печать «давно умер и возврату не подлежит».       Жан был… хороший.       Он был очень хорошим, замечательным и любимым, он был надеждой и тем плечом, на которое всегда можно было опереться, а если бы Мари не смогла опереться самостоятельно, то Жан помог бы ей и с этим.       Жан научил Мари быть слабой женщиной.       Рено научил Мари быть сломленной.       Но Жан умер, — а жизнь продолжалась, и синьора дю Амель уходила по дороге жизни, властно удерживаемая синьором дю Амель под локоть, но не чтобы она не упала, а чтобы не сбежала, и как бы она ни оглядывалась беспомощно в прошлое, где навсегда, как живой, остался стоять её любимый, но — увы! — умерший муж, она ничего не могла сделать. Не бороться же с тем, кто гораздо сильнее тебя — особенно когда ты знаешь, что противник справится с тобой играючи, а потом снова поставит на колени.       К боли не привыкают.       И только физическая боль становится испытанием от Господа Бога, потому что у всего должны быть свои причины. А болезнь, непонятная и неизлечимая, мучавшая молодую женщину уже долгие годы, была простой и понятной. Просто Господь испытывает её и проверяет твёрдость её духа. И вообще, когда Бог кого-то любит, он его наказывает, гласит Библия. И не нам судить о том, чего не понимаешь.       Мёртвые ничего не могут сделать тоже.       Мари поняла, что всё это время пыталась поговорить с подростком, — и сразу запнулась, подыскивая что-нибудь такое, чтобы дочка приняла ситуацию и чтобы поняла, что не всё так плохо, как ей, должно быть, сейчас кажется. Да и она, Мари, не монстр, — просто… Да просто ничего не просто! А с детьми всегда было и будет тяжело, особенно когда их трое. Ничего, вот Фьора вырастет, заведёт свою семью, и всё поймёт. И мать свою поймёт, и то, как с ней было тяжело, когда она вредничала и не слушалась. Но материнский инстинкт всё равно подсказал ей, что вышло всё равно неахти как.       «Ничего, мать поругает — мать и пожалеет», — тут же утешила Мари и свой материнский инстинкт, и саму себя, словно мяч на подлёте отбила.        — … или эти дети не слушались своих родителей и были плохими, поэтому папа и мама отправили их в детдом, — завершила Мари начатую фразу. Словно точку в конце предложения поставила.       Мари и Рено в таком ключе были далеко не самыми худшими родителями, и Мари не только уцепилась за эту соломинку, как утопающий, но и совала эту же соломинку в руки старшей дочери. Сравнение с тем, что могло быть ещё хуже, — разве это не помогает нам в те моменты, когда нам кажется, что нас предали, что всё плохо и что хуже не бывает, потому что и быть не могло?       Помогает или нет?       Нет, не помогает! Но надо делать вид, что оно помогает, — или повторять кому-то, что оно тебе поможет обязательно.       Подавить ещё не зародившийся бунт, потушить ещё не вспыхнувшее пламя, обильно намочив водой землю, на которой ещё не вспыхнул пожар, но который надо во что бы то ни стало предотвратить. А предупредить, как известно, гораздо лучше, чем лечить или исправлять потом.       И бунт был подавлен заранее, даже не будучи осознанным, — так, что он с одной стороны ушёл в минус, став неизвестным числом с отрицательным значением, а с другой — бездомной собакой, походя обманутой случайным прохожим, который вовсе не собирался остановиться около неё, а просто задержался, даже не глядя под ноги, но теперь это воспоминание о чём-то неслучившимся помаячит грустным и унылым признаком на границе пары-тройки снов, будучи слишком мёртвым даже для того, чтобы сделать хоть какой-то кошмар.       Найденное и вытащенное на свет — перестаёт вредить и быть опасным.       А ненайденное, невытащенное и благополучно забытое, или даже неосознаваемое, рано или поздно становится пылью. Ведь если скелет запереть в шкафу и долго не открывать шкаф, то однажды вместо него можно просто найти неизвестно как туда попавшую горстку пыли. Да и то, она всегда может просочиться сквозь рассыхающиеся щели в старых досках.       Так что ни несогласия, ни бунта не было, — и никто этого и не заметил.       Подростки же… неуправляемые, несносные, невыносимые — и непонятные. А если с кем-то слишком страшно вструпать в контакт, лучше сразу подавить его… для своего же спокойствия. Чего только не сделешь ради своей семьи, — и ради них самих.        — Так, Фьора, а как у тебя с учёбой? — спросила как-то слишком резко Мари. — Ты всё выучила? У тебя нет задолженностей? Я не хочу, чтобы ты отправлялась в новую школу с плохими отметками вроде 10/20. Сейчас я посмотрю, что там у тебя.       Не то, чтобы грубо, — скорее уж будто машина резко вильнула в сторону, или корабль заложил слишком сильный поворот.       Кто его знает, что там может водиться на глубине, может, снизу, из-под чёрной толщи воды, поднимались какие-то чудовища, которым не спалось, не сиделось и не оставалось спокойно в их легендах, на страницах старых и пыльных томов, хранящихся в библиотечных архивах.       И кто знает, из-за кого может резко свернуть машина, когда водитель выворачивает руль в сторону. Может, там могли бы водиться тигры, или какие другие хищники… А тигры, как известно, звери неблагодарные. Каждый, у кого хоть раз был знакомый тигр, может подтвердить.       Всё нужно делать интуитивно, полагаясь только на собственное шестое чувство, которое сигнализирует нам и об опасности, и о вкусе зелёного яблока, лежащего в зале на старом серебряном подносе, и о мыслях старшей дочери, невыносимой и несносной, угрожающей семейному покою и без того слабым нервам матери, — и виноватой только тем, что она подросток.       А муж и глава семьи хочет, чтобы дома были тишина, покой и порядок. Он — глава семьи и хочет, чтобы его считали таковым и не спорили с ним. Как же хорошо, что Маргарита и Фил пока ещё маленькие! Синьора де Бревай вздохнула. У неё впереди её много времени, — но время, как известно, идёт очень быстро. Вот и Фьора, её маленькая доченька, ещё совсем недавно была очаровательной малышкой с румяными щёчками и озорными глазками, а теперь она уже подросток, непослушный и максималистичный во всём. Ну, ничего. Вот подрастёт она, пройдёт несколько лет — и она посмеётся сама над собой.       Инстинктивно, а также под влиянием внезапно накатившей нежности Мари потянулсь к Фьоре, которая, как и давным-давно, стояла перед ней, насупившись и внимательно глядя серыми выпуклыми глазами. Когда-то давным-давно маленькая Фьора стояла так же и смотрела, как мать готовит воскресную шарлотку и, достав лакомство из печи, посыпает его сахарной пудрой, а потом осторожно выкладывает на стол, на чистое полотенце. И дочь, маленькая помощница, стоит рядом, раскрасневшись от жары, радости и усердия.       Но когда Мари хотела погладить дочь по голове, ласково обвести нежную персиковую щёку, упрямый подбородок, доставшийся ей от человека, который никогда не сдаётся и перед которым сдалась сама жизнь, Фьора легко уклонилась. И в этом жесте не было никаких видимых эмоций, — девочка словно уклонилась от ветки, которая чуть было не хлестнула её по лицу, или от занавески, качающейся на ветру. А блестящие глаза не выражали ничего, кроме внимательности — и ума. Почему-то именно последний факт не понравился Мари больше, чем что бы то ни было из того, что произошло в последние часы, — так, что она удивилась сама себе и своим чувствам.        — Вот если бы моя мама меня захотела приласкать, я бы не стала отходить, а приласкала бы её в ответ, — горьким больным голосом произнесла Мари, причём она сама хотела, чтобы у неё вышло нравоучительно, — а вместо этого вышло, как хныкание попрошайки на паперти. — А моей мамы уже нет, она умерла, и мне её до сих пор не хвата-ает…       Чуда не случилось, — да Мари его и не ждала. Но всё равно получилось как-то неприятно, как ни крути. Казалось, что чувства беспокойства, раздражения и подозрительности теперь стояли между матерью и старшей дочерью, впились в генетический код, подобно вирусам, и непонятно было, что именно эти вирусы поражали.       Если бы Фьора сказала хоть что-нибудь… Вполне возможно, что Мари рассердилась бы, начала бы доказывать и требовать, но она хотя бы поняла. А Фьора молчала, и даже её молчание казалось глубоким и говорящим. Жаль только, что молчала старшая дочь на каком-то другом языке, недоступном матери.       А потому Мари, свято верящая, что она или знает про свою дочь всё, или должна, просто стала убеждать себя в том, что никакого смысла в молчании дочери нет, и что скрывать той абсолютно нечего. Так всё равно гораздо проще, чем признаться самой себе, что есть много вещей, которые она не знает и не понимает, и что со временем их становится всё больше и больше.        — Если хочешь, иди и проверь в моей сумке, — ответила дочь. — Нам ничего не задавали, а дневник уже заполнен. Кстати, бабушка и правда умерла, а значит, ей уже ничего не нужно, как и всем мёртвым. И твоей памяти в том числе.        — Не смей так говорить о моей маме! — воскликнула Мари. — Это твоя бабушка, — добавила она, словно представляя свою мать дочери уже в качестве покойницы, — и она тебя очень любила.        — Да, я помню, — ответила Фьора. — И знаю. И я тоже любила её. Но она умерла. А мы — живы. Мы все живы, мама. И если мёртвым не нужно уже ничего, то живым нужно всё.       Фьора ничего не сказала об отце.       Ни как об уже мёртвом — а он мёртвым и был, давно и не-благополучно, ни как о живом, хотя бы условно. Даже чего-то вроде «а вот если бы папа был жив…» Мари от дочери не дождалась, и в этом тоже обнаружила упрямство старшенькой, недоброе, молодое и скрытое. В таких случаях взрослым хорошо помогает отмашка про то, что дети и подростки ещё просто глупые, и что нельзя спрашивать с них, как с человека или ожидать человечности.       Человечность — это сиделка синьорита Лопес, которя приходит к старому Пеппе каждый день, это улыбка молоденькой служащей в банке, которя помогает старикам даже с самыми простейшими делами, вроде заполнения бланка или наклеивания марки на конверт, это соседка, которая всегда интересуется тем, что происходит в семье де Бревай. К подросткам и детям понятие человечности… неприменимо, скажем так. А значит, детей надо только воспитывать, ругать и наказывать, когда надо, и одобрять и благоволительно молчать, когда наказывать и ругать не за что. Всё так просто… но почему же так тяжело?       «Скоро будет уже полегче, — успокоила себя Мари, даже не успев понять, чем именно она себя успокаивает. — Скоро она будет жить и учиться в интернате, будет возвращаться домой только на выходные, привыкнет к дисциплине…»       Про то, что лично она вздохнёт с облегчением, мать не решилась признаться даже самой себе.       А Фьора ушла — и не присутствовала даже при размышлениях матери, вернее, при её молчании. Ушла в свою комнату. Собирать вещи для поездки в интернат. И упрямая девчонка даже не заикнулась по поводу того, что хочет остаться дома и не хочет уезжать. И в этом непротивлении не было ни согласия, ни смирения, а только молчаливый протест. Протест, который нельзя было подавить или обговорить, потому что он никак не выражался.       Сама же Фьора сначала была счастлива узнать, что ничего страшного ни с кем не произошло, и что предчувствия не то, чтобы обманули её, просто говорили ей про неё же саму. Потом она была слишком растеряна, чтобы подумать или почувствовать что-то более или менее разумное и внятное, потом — радовалась тому, что у неё впереди ещё есть время перед тем, как она поедет в интернат, и она начала радоваться этому времени, которое, как оказалось, у неё не просто было перед ней и без счёта, как и у всех людей, а оказалось отпущенным ей и сочтённым, — теперь же она внезапно поняла, что оказаться подальше от дома, это… Это будет вовсе не так уж и ужасно, как ей сначала показалось. Да и вообще, люди везде живут, — тем более, что она будет возвращаться домой каждый выходные.       Опять же, это была совсем не та вещь, которой радуются обычные домашние дети, которые живут дома… потому что они живут дома. По-другому для них никогда и быть не могло.       … Пансионат Жанны д’Арк находился почти что в пригороде — и, на самом деле, не так и далеко от дома, где жила Фьора, но по мере того, как машина отдалялась от дома и привычные, знакомые места оставались далеко позади, девочке казалось, что она теперь не то, что в другом городе, а вообще на другой планете. И что теперь она ни за что не сможет сама вернуться домой, даже если воспитательница не только дала бы ей разрешение вернуться, но и сама вывела бы за порог и сказала бы, как добраться до дома. Разве что на космическом корабле… если, конечно, есть корабли, которые связывают две абсолютно разных жизни одного и того же человека.       День, когда Фьора отправилась в интернат, был самым обычным. Но именно обычные вещи и казались теперь чем-то исключительным и наполненным знаками, будто жизнь заканчивалась, а напоследок решила сыграть новыми красками если не целую композицию, то хотя бы аккорд.        — Фьора, а где мои шарики? — спросил Фил как ни в чём ни бывало, когда она все собрались за обеденным столом. — Это ты, Фьора, выкинула их, — пухлый пальчик малыша указывал на старшую сестру.        — Фил, я их даже не видела, со вчерашнего дня, — ответила девочка. — Уверена, они где-то у тебя в комнате. Или под кроватью. Ты ведь помнишь, где у тебя комната и кровать?        — Неть! — ответил любящий братец. — Ты их тоже выбросила. И заперла на ключ, а потом выбросила тоже.        — А мы сегодня с папой гулять поедем! — заявила как ни в чём ни бывало Маргарита. — На озеро.       Как ни в чём ни бывало. Они все вели себя, как ни в чём ни бывало. Пройдёт день и наступит вечер, и все будут заниматься своими обычными делами, и вернутся с прогулки, и сядут ужинать, обедать или завтракать, и только Фьоры не будет.       Машина ехала долго. С одной стороны — был воскресный вечер и спешить было некуда, и всё-таки частная машина — не такси. С другой — почему бы и не показать падчерице город и не сделать ей небольшую прогулку? Мысль о близком расставании делала Рено если не добрым, то хотя бы добреньким.        -… Дижон почти не был затронут войнами, поэтому нам повезло, — вещал «папаша» дю Амель, каким-то образом причисляя себя к тому, кто не только застал войну, но и мог в ней пострадать или участвовать. — Здесь гораздо лучше, чем в Париже; конечно, это не Руан с его богатой историей, и не Кан, за который в своё время была битва… — дю Амель поморщился, словно ему прямо сейчас предложили выбирать, каким герцогством править, при условии, что отказаться совершенно нельзя. — Но места здесь ничего так и город вполне себе туристический, — коряво и невпопад закончил «герцог», словно оборвал сам себя на полуслове.       Наверное, он ждал какого-то ответа от Фьоры, которая просто смотрела в окно и молчала. А за окном простирался город. Мелькали улицы, площади, дома и кафетерии, проходили люди, которые сегодня вечером вернутся спать к себе домой к своим близким, которые всегда рады их видеть. И рядом со своими родителями шли дети, уверенные в своих папах и мамах и даже не знающих о том, что существует даже само слово «интернат».       «Когда я вырасту, никогда не куплю машину, — подумала девочка. — Потому что тогда я снова буду смотреть на всех тех, кто за окном, и мне снова покажется, что мы с ними из разных миров. А если просто проходить мимо них, то можно смешаться с толпой. И вообще, как машина может смешаться с толпой? Да никак. Машину всегда и везде видно, даже в пробках на шоссе. И почему мне так нрвилось кататься на машине, когда я была маленькой?»       В полной тишине и всеобщем наступившем молчании за окном проплыла площадь Дарси, остался где-то позади отель Ла Клош. Дю Амель, заметивший, что его старания туристического гида не были оценены по достоинству, решил, что его не ценят. А кто нас должен ценить, как не те, кто от нас зависит?        — Фьора, я всё делаю ради тебя, из-за тебя отправился сегодня вечером чёрт знает куда, трачу на тебя своё время и рассказываю о местных достопримечательностях, а ты всё равно чем-то недовольна! — начал он вкрадчиво-угрожающим тоном.       Но тут возникла одна проблема.       Если её мать, почтенная синьора дю Амель, уже знала. что означает такой тон и сразу же корректировала своё поведение и просила прощения разве что не своим дыханием, то Фьора явно была не в неё. Самолюбивая и гордая, свободолюбивая и уверенная в том, что справедливость должна быть для всех, а не только для избранных, она совершенно не захотела сдерживаться. Тем более — здесь не было её матери, чтобы защищать дю Амеля от неё, девочки-подростка.        — Знаешь, что, мой горячо не любимый отчим, — процедила она так, словно воздух в машине сгустился и начал нагреваться, каждое произносимое слово могло закипеть в любую минуту. — Я, конечно, знаю, что ты любишь и умеешь издеваться над теми, кто слабее…       Не ожидая такого ответа, мужчина резко затормозил.       Перед глазами Фьоры на мгновение возникла её мать — кроткая покорная, робкая, тихая и забитая, какой она была для двенадцатилетней девочки, не обременённой ни зрелым умом, ни привычкой ко всем оттенкам серости будней. А… да ладно. Прости, мама.        -… но я — не слабая, я — не моя мать, — продолжила девочка, не ожидая от самой себя и внутренне содрогаясь. — Я бы ни за что не привела тебя к себе в дом и не дала бы себя тебе в обиду! И ты сейчас на полном серьёзе надеешься, что я буду благодарить тебя за то, что ты делаешь по собственному желанию и ради самого себя? Знаешь… знаешь… — она запнулась, ища слова. — Да пошёл ты! Моей матери здесь нет и тебя некому защитить.       «Предавать» мать во второй раз было уже гораздо легче, чем в первый. Только теперь у Фьоры бло ощущение, что у неё резко поднимается температура и начинается горячечнй бред.        — Ах, вот ты как теперь заговорила? — обманно-спокойным тоном заговорил отчим, поворачивая машину к выходу из города через периферию. — Я так и знал, что пригрел змею на груди! Так и я и думал, надо было давно от тебя избавиться!       Машина, резко взвизгнув тормозами, остановилась, после чего с рывком повернула на встречную. Их оглушили гудки проезжаюих мимо машин, мелькнуло темнеющее небо — туристическая прогулка для коренной жительницы Дижона слишком затынулась — и, по ощущениям Фьоры, они поехали куда-то совершенно в другом направлении, подальше от школы-интернта Жанны д’Арк, да и вообще из города.       Сидя на заднем сидении, Фьора уже начала замерзать. Холодный вечерний воздух проникал сквозь приоткрытое окно. Или же давал себя знать спад адреналина.       «А ведь мы едем за город, к лесу, — подумала девочка. — Неинтересно, зачем. Но я спрашивать всё равно не буду. Ни за что не спрошу. Конечно, я совсем одна здесь и никого другого рядом нет…»       Почему-то не было желания оказаться снова дома, в кругу семьи, с мамой и Филом и Маргаритой. Не было желания позвать на помощь или хотя бы просто попытатся. Не хотелось вообще ничего, словно всё вокруг поглотил огромный и непроницаемый вакуум, в котором не было ни желаний, ни эмоций, ни чувств, ни переживаний, ни жизни и ни смерти.       Машина мчалась с нарастающей скоростью, словно боясь опоздать куда-то, или чтобы выплеснуть свои эмоции.       «Так можно попасть в аварию», — отстранённо подумала Фьора.       Но никаких эмоций оно уже у неё не вызывало.       Эмоций не было.        — Раз ты такая сильная, как ты сама о себе думаешь, — злобно процедил дю Амель, — ты мне это и покажешь. Сейчас я посмотрю, какая ты на деле. А то вявкать-то все вы горазды.       Фьора промолчала.       И можно было сказать, что единственное, что ей точно удалось и за что она держалась, как утопающий за соломинку — это не бояться.