sublime

sublime

(англ.) сублимировать:

— замещать, преобразовывать аффективные и сексуальные влечения в социально приемлемые формы активности, перенаправляя внимание на социальную деятельность и культурное творчество;

— возвышать, возносить, возводить низшее к высшему.

Юнги ненавидит сладкое. Как-то в детстве мать купила ему целую коробку шоколадного печенья. Печенье оказалось нежным, сладким, а еще оно приятно таяло во рту — Юнги слопал целую коробку, и на пальцах выступила розовая сыпь. «Аллергия», — заключил спокойно врач, глядя на него поверх своих очков. Всякий раз, как ему предлагают сладкое теперь, в памяти всплывают мамин голос, отчитывающий за отсутствие меры, тошнотворно белый потолок больницы и красные пупырышки на внешней стороне ладони (те чесались и зудели), и он уверенно отказывается. А отказываться, между прочим, приходится довольно часто: Джин, решив, что в его жизни не хватает красоты, осваивает кондитерское искусство и в тайне от стаффа рвется печь им торты всякий раз, как появляется свободная минутка — банановый, клубничный, шоколадный, с миндалем и грушей, даже с сыром с плесенью; «с кимчи когда будет?» — интересуется Чонгук, за что мгновенно получает в лоб лопаткой. Намджун кулинарными способностями Сокджина искренне восхищается, Чонгук — шутит, что подарит фартук с надписью «worldwide cook» на день рождения, но каждый раз, как Джин тянет тарелку с новым лакомством Юнги, тот брезгливо морщит нос и лениво отмахивается. — Не хочу, — отворачивает голову, стараясь не обращать внимание на подчеркнуто укоряющий взгляд Джина. — Отдай мою порцию Хоби. Хосок довольно улыбается, никогда не прочь отведать вкусность от Сокджина, а Юнги подпирает ладонью лицо и громко фыркает, мол, подумаешь, наблюдая, как стремительно исчезает с тарелки бисквит. Юнги ненавидит сладкое и на все двести процентов уверен в том, что никогда его не полюбит — ни за какие воны. Ни. За. что. В тот день — сразу после того, как от них уходит колорист, — Юнги стоит в их общей ванной комнате и придирчиво рассматривает в зеркале свой новый цвет волос. Какой-то грязно фиолетовый, думает он мрачно; не то чтобы его сильно волновали подобные вещи, просто… лучше бы ему вернули мятный. Он включает воду, мочит руки и приглаживает челку пальцами, как вдруг дверь в ванную распахивается, и перед ней оказывается Чимин. Юнги чуть не подпрыгивает от того, что его вот так застали врасплох — даже думает ляпнуть что-то очень грубое, обидное в отместку, чтобы у Чимина на лбу некрасиво прорезалась складка (потому что заслужил, потому что будет знать, как нарушать чужие личные минуты одиночества). Он разворачивается, уже готовый выплюнуть сгоряча что-то очень нехорошее и такое, за что потом ужасно долго будет извиняться (мысленно, конечно), но грубость так и не слетает с языка — умирает в тихом выдохе. Глаза распахиваются на секунду, пытаясь охватить больше пространства, и, когда им это удается, пару раз моргают; Юнги автоматически захлопывает рот, слишком остро чувствуя, как тонет в собственной растерянности, и бестолково на Чимина смотрит. Чимин похож на зефир — по крайней мере, именно такая ассоциация приходит Юнги в голову, когда он видит неправдоподобно яркую копну розовых волос. Настолько яркую, что в глазах рябит — хочется зажмуриться или отвернуться, или вытолкать Пака из комнаты, чтобы не мешал выискивать недостатки в себе и в собственной жизни. Но Чимин улыбается, треплет пятерней макушку, безжалостно путая уложенные лишь недавно пряди, и Юнги не находит в себе силы разозлиться. Он вообще ничего в себе не находит — только хмурится сильнее, чем обычно, поджимает губы, ощущая вдруг навязчивое желание прикрыть собственные грязно-фиолетовые пряди обеими ладонями: жаль, что он не догадался захватить из комнаты панамку. Впрочем, не похоже, чтобы Чимина что-то в его облике смущало — а, если нет, почему должно смущать Юнги? Почему его нечто подобное вообще должно волновать? — Эй, хён, — Чимин, как будто издеваясь, тянет губы в ослепительной улыбке, которую Юнги видел по меньшей мере миллионы раз — ровно столько раз она была отрепетирована перед камерами, стаффом и, конечно же, фанатами. Юнги кажется, что Чимин нарочно проглотил лампочку и потому весь светится — в ванной словно даже потускнело. Или, может, это все из-за его грязно-фиолетовых волос? — Ты чего здесь от всех закрылся? Уже полчаса тут сидишь, мы тебя обыскались… — Кто — мы? — он выдает на автомате, снова отворачиваясь к зеркалу и подмечая в отражении разительный контраст между ними обоими: яркий, как проглоченная лампочка, Чимин и тусклый, мрачный он — Юнги. Юнги поджимает челюсти; очень хочется заляпать чертово зеркало пастой или чем-то еще. — Да хотя бы Хосок-хён — жаловался, что вы с ним какой-то кинч посмотреть собирались. Про азартные игры… — Чимин чуть хмурится, снова чешет розовый затылок: от укладки уже ничего не осталось, но даже бардак на его голове и торчащие в разные стороны пряди выглядят как работа первоклассного стилиста — словно так и задумано. Юнги это почему-то раздражает; его вообще много что в Чимине раздражает, и особенно — то, что все вокруг такое тусклое. — «Цветные воители», что ли… Или как там, погоди, я вспомню… — улыбка в этот раз смущенная, но все равно открытая — Тэхен ее любит. Юнги понятия не имеет, откуда он это знает — просто он наблюдательный, а мемберов за столько лет успел изучить вдоль и поперек. Иногда — в подобные моменты — ему хочется подмечать чуть меньше. Он тяжело вздыхает и сжимает переносицу большим и указательным пальцами; почему-то в голове начинает нещадно пульсировать — боль такая, словно в мозгу завелись паразиты и катают по его извилинам металлический шарик. Или словно Юнги всю ночь работал над микстейпом. Этой ночью он спал. — «Война цветов», — вяло поправляет — не из вредности, скорее, по привычке: привычке быть хмурым и придирчивым. Такой уж он есть. И поясняет зачем-то — сам не знает, почему, может, потому что нужда быть занудой в нем такая же неискоренимая, как привычка быть хмурым и придирчивым. — У ацтеков был древний обычай совершать ритуальные войны, чтобы захватывать пленников. Их потом приносили в жертву, сердце и кровь отдавали Богам или съедали. Цветочная война называлась, отсюда название. Чимин на него откровенно глазеет, с неприкрытым восхищением размыкает рот, нисколько не стесняясь собственной эмоции, и по мере того, как Юнги договаривает, он боится, что чужая нижняя губа отвиснет настолько, что вот-вот громко шлепнется на кафельный пол ванной. Юнги почему-то приятно, паразиты в мозгу теперь напрочь забыли про шарики и вместо этого поглаживают внутренности; Юнги почему-то приятно, но больше — неловко. — Блин, точно! — Пак смеется над собственной забавной оговоркой, прикрывает маленькой ладонью рот и выглядит при этом так по-детски непосредственно, что, будь у Юнги камера, он бы прямо сейчас сделал фото и никогда и бы его никому не показывал. Даже себе — спрятал бы в самый дальний уголок своей студии (куда-то между микрофоном пятилетней давности, которым давно не пользуется, но который хранит из чертовой сентиментальности, и пустых коробок из-под музыкального оборудования) и просто временами тихо радовался бы, что застал это выражение. — Это все Чонгук — он заболтал меня, и я забыл… Но, хён, это было так круто! Я про это не слышал… Юнги стискивает челюсти, глаза закатывает далеко до неприличия — кажется, еще чуть-чуть, и увидит изнутри свой череп. Разговор с Чимином всегда такой, всегда вызывает такие эмоции — сперва ему смешно, потом — неловко, а потом он бесится, что ему смешно и неловко; разговаривать с Чимином каждый раз как делать на качелях солнышко — волнует и подташнивает, хотя, казалось бы, он на земле, и под ногами твердь. В этот раз беседа тоже начинает напрягать — все равно она ни о чем, все равно Чимин наверняка здесь только потому, что Хосок попросил его Юнги найти, а Чимин безотказный — чересчур услужливый, заботливый до рези в зубах и внимательный настолько, что каждый раз его хочется то ли за шкирку из комнаты вытолкать, когда он приносит тарелку со снэками к Юнги в студию («Хён, пока работаешь, хоть перекусишь!»), то ли по макушке потрепать, на десятую долю секунды разрешив себе забраться пальцами в густые пряди. Юнги никогда не выбирает второе. Юнги не хочет терять под ногами кафельный пол. — Статья по первой ссылке в гугле, ничего сверх, — Юнги жмет плечами, опускает голову; смотреть на Чимина сейчас почему-то не хочется, продолжать разговор — тоже. Хочется остаться одному — жаль, гребаного джинна из сказки не существует, и некому исполнить его желание; Джин из его собственной сказки давно переквалифицировался в тортиковую фею, так что может ему разве что ебаный тарт предложить. — Скоро выйду, передай Хосоку, — за этим следуют пауза и выразительно хмурый взгляд, которые как бы намекают, что на этом разговор окончен — Юнги искренне надеется, что это сработает. Всегда срабатывает — Чимин хорошо умеет чувствовать людей и всегда спешит дать ровно то, что им нужно. В данную минуту Юнги очень хочет, чтобы Чимин ушел и оставил его в одиночестве. Юнги заслужил это, вашу мать. Но Чимин, к несчастью, в воздухе не испаряется — молча смотрит с несколько секунд, как будто что-то прикидывая, чуть склоняет голову вбок. Юнги против воли задерживает дыхание — теперь ему самому хочется исчезнуть, хочется распасться на молекулы, чтобы Чимин не смотрел так пристально, чтобы его взгляд не жег так сильно лоб и щеки; чтобы не было так чертовски стыдно за свой грязный цвет волос. А потом Чимин вдруг снова улыбается, и Юнги понимает: он распался на молекулы уже давно. Может быть, в далеком прошлом, когда они впервые познакомились, и Чимин посветил на него лампочкой из своего рта — или, может, десять минут назад, когда Чимин возник в проходе с этими своими гребаными розовыми волосами. Юнги не в курсе — да и, если честно, не особо хочет быть. — Между прочим, цвет тебе идет. Внутри у него возникает чувство, которое очень трудно определить; оно поднимается откуда-то из живота и карабкается по легким вверх — словно ему вскрыли грудную клетку и запустили внутрь насекомых, и теперь они летают, задевают крыльями стенки органов, оставляют на них ядовитую пыльцу. Юнги выдыхает, пытаясь вытолкнуть из себя яд, но тот уже осел на ребрах, кто-то вбил его иголкой в кость. Надписью «ты непроходимый идиот» — вот так, ясно и отчетливо. И сверху новой: «сделай уже что-нибудь». И Юнги делает — фыркает, отворачивается к зеркалу, назло включая воду и делая вид, что Чимина здесь нет, и собственного сбитого дыхания — тоже. Молча подставляет руки под струю (ледяную, но кому какое дело), молча подносит к лицу, молча смахивает челку, старательно не фокусируя взгляд на своем отражении. Тишина — предательница, оглушает, давит на Юнги, и еще сильнее давит этот чертов взгляд напротив, который как будто назло такой — просящий, внимательный. Л а с к о в ы й. Юнги это достало до чертиков. — Может, уже уберешься? — собственное раздражение наконец-то обретает форму, по звучанию подозрительно напоминающую его голос — он не уверен, так как не видит, как шевелятся в зеркале его губы, — но понимает, что произнес это вслух, по тому, как Чимин меняется в лице. Уголки неправдоподобно красивых (Юнги готов четвертовать себя уже за то, что мозг подкинул это слово) губ опускаются книзу, брови сходятся на переносице, рисуют хмурую складку. Он не обижен, нет — Юнги понял бы, он прекрасно знает, как чиминова обида выглядит, — но он явно расстроен, и ему совершенно очевидно неприятно. Неприятно, потому что он хотел лишь сделать комплимент — проявить доброту, — только вот Юнги этого не нужно; Юнги от его доброты выворачивает наизнанку, организм ее не переваривает, как не переваривает шоколадное печенье — то, из детства. И поэтому: — Я хочу побыть один, — глядя исподлобья в зеркало, вколачивая последний гвоздь в гроб собственного самоуважения. Чимину дважды объяснять не нужно, он все понимает и так — коротко кивает, мажет напоследок взглядом (уже не ласковым, остывшим) по лицу Юнги и молча выходит, прикрывая за собой дверь — ярко-розово мелькнув в последний раз копной волос. Все дело в том, что Чимин не любит спорить и не любит расстраивать своих хёнов — Юнги знает, и от этого знания ему нихрена не легче. Не легче и от ледяной воды, которой он брызгает себе на лицо в попытке стереть с щек немилосердный жар, не легче и от собственного отражения, которое смотрит на него с укором — что, добился? Добился. Только вот чего? Юнги убеждает себя, что желаемого. Он выдыхает, опускает голову, упирается ладонями в края раковины. Стоит так несколько минут, запуская тишину в себя — соскребая ею с ребер яд, — в последний раз умывает лицо холодной водой и, бросив нелюбезный взгляд на собственное отражение, выходит из ванной. Плетется в комнату Намджуна, но на полпути останавливается и пару минут раздумывает. По итогу вдруг меняет направление и шагает в сторону кухни. Ноги несут его к полкам, где у них хранятся печенье, сухие завтраки и прочие виды перекуса. Тусклая кухонная лампочка мигает ему желтоватым укором, но Юнги все равно. Он открывает дверцу, шарит несколько минут руками, ворошит пакетики со снэками и чипсами, нетерпеливо отбрасывая их в сторону, пока не находит то, чего он не хотел, наверное, лет десять: клубничный зефир.