кусая губы
10 марта 2024 г., 18:31
Покрытые сладкой пыльцой лепестки потеряли цвет, выпали, растворились в памяти — запах запомнился навсегда.
*
Натянутая струна вот-вот порвётся — терпение не вечно. Его всегда критически не хватает. Капля за каплей, стекает вниз — жжётся горло, краснеет мир в глазах, обжигает лёгкие, сознание стирается на свету жаркого солнца. Мягкий взгляд на одинокий берег у несуществовавшего моря ластит, усталость сыпется меж пальцами; руки набиты мокрым песком, что не желает их отпускать. А надо бы. Уже давно это превратилось в фантомную потребность. Весы были опущены: ни одна звезда не придёт на помощь; они прятались за дневными облаками. А комета умирала. Падала. Огонь угасал. Алый свет выжигал горькие слова, чертил на коже обиду всего неба: "Судьба не щадит, а лишь заставляет страдать. Ты будешь гнить каждую свою жизнь, ведь звёзды забрали твоё место; ты никому не нужен". Но разве я виноват? [ Почему, почему, почему, почему, почему.. ]. Почему?.. Снова этот голос — раненное дитя с солёными глазами. Тело его изнемогало, боль сочилась сквозь дыхание, глубоко засиживаясь в сердце. Расплавленая сталь стекала по рукам, сковывая кисти и обжигая язык; а он всё так же глуп и предан грубым рукам, что охватывают его шею. В его глазах давно утонула надежда, кровь кипит, непослушные зубы вцепились в цепь, а уже невидимые погрязшие в грязи ладони тянулись, тянулись и тянулись к замку на спине, которого нет и не могло бы быть — его не существует; пальцы скребут ногтями плечи, сдирают кожу с мясом, выпуская волю наружу: к создателю. И он вырвался — сбежал, хоть и не смог отпустить, ведь он привязан сердцем. А его уже тоже нет — под рёбрами беспросветное дно; под ногами — тысячи игол и собственная тень. И так хочется вырвать её зубами, разрезать на части — эту глупую и безнадёжную любовь. Пустая оболочка, как полый сосуд, как брошенное тело нескончаемо шепчет молитву: "Помогите, помогите, помогите". А ведь, это случалось так часто. Так часто, по-другому: всегда; всегда хотелось её скинуть — старую, потрёпанную и еле дышащую шкуру. Всегда хотелось, чтобы кто-то подошёл, нежно разорвал по швам и забрал себе на время. Навсегда. Жизнь была бы без мыслей, без голоса, без тошнотворной жажды случайных прикосновений и потраченных в пустую минут — без любви. И это уже не желание — жизненная потребность, увеличивающаяся в прогрессии с каждой новой мыслью, с очередной забитой полкой всякого дерьма. Настолько, до жути, блять, больно; настолько надо, что аж зудит меж пальцами рук и надежды хочется вырвать с корнем. До электрического разряда по костям и горькой крови на губах; по-другому: ебанный пиздец. А мальчик: моё прошлое, моё имя, моё утонувшее желание, принял правду такой, какая она есть: Отрицание — то же самое, что и наплевать на себя; принятие — принять решение заебывать всех вокруг так, чтоб позже утопать в скверном одиночестве и котле, наполненном мёртвыми кометами, что угаснут в первую же ночь без луны. И всё гениальное просто, ведь на самом деле, сознание: до блядского ненасытная душа, нуждается в совсем другом: одного лишь диалога, пару фраз, пару слов. [ — Да чувак, я тоже пробовал это говно; на вкус как вычурная гниль. И в следом, спотыкаясь, ударяясь затылком в дно, не веря послышался бы мой голос: — Блять, неужели я не один. ] Мальчик никогда не познает свободу, не встретит, не узнает, так как свобода хранится лишь в смешливых слезах и грустном хохоте, причём рождается она лишь в точке пересечения этих констант. Между ними, где ты лежишь на полу ванной с судорогой от тяжкой боли и до ужаса сильного, сука, оргазма. Там, на границе этих соединений живут самые счастливые люди, которых не ебала эта жизнь до основания, а лишь пальцами растирала родинки на боку. Смерть — единственный выход из страха. Зависть — одержимость и обида в крови, единственный стимул жить. А жизнь — нелепое поверье в чудо, что никогда не исполниться.
