Это никогда не было девичьими забавами

«Зря она меня пригласила», — думает Мадина, проходя в зал. Ей место в прокуренном гараже вместе с пацанами грызть семечки и обсуждать предстоящий навар на рынке, а не здесь, на квартирнике Ирины Сергеевны, наслаждаться музыкой и говорить о высоком. Но Мадина все равно пришла. Потому что Аня пригласила ее. Не Айгуль, не другую свою одноклассницу — ее. Аня, примерная девочка с коротко остриженными до плеч волосами — Мадина сама их стригла в квартире Васильевых, в маленькой ванной под тускло горящим светом — сидит за пианино и собирается начинать играть. Шестым чувством улавливает ее, поворачивает голову и улыбается — у Мадины внутри будто плотину прорывает от этой ее улыбки краешками губ — заговорщицки подмигивает. Глаза Ани кажутся лазуритом. Мадина не знает, как Аня уговорила Ирину Сергеевну организовать квартирник, помнит только, что Аня, приглашая, пообещала, что споет песню о любви и будет смотреть при этом на нее. — Я пытался уйти от любви, я брал острую бритву и правил себя, — касается пальцами клавиш Аня. Голос у нее невыразительный и монотонный, у той же Айгуль петь песни получается намного лучше, но Мадина застывает, замирает, коченеет, будто всю ночь провела на зимнем морозе — ее пронизывает холод, волной проходит по позвоночнику. Вот что с ней делает Аня одним своим голосом, видом, взглядом — с ума сводит. — Я хочу быть с тобой, — продолжает петь Аня, прекрасно понимая, какое влияние оказывает на нее. Мадине кажется, что каждый в этой тесной комнате знает, что поет песню Аня именно ей, что смотрит она только на нее, не отрывая взгляд, и Мадина горит, как сухой хворост, пылает, как зажженная спичка. Дышать становится тяжело, но ей не хочется, чтобы эта сладостная пытка заканчивалась — внутри все взывает, точно бабочки летят на свет (на ее лазурные глаза). Мадина хочет подойти к играющей на пианино Ане, но силой воли заставляет себя остаться на месте. Не только потому что никто бы не понял ее порыв, но и потому что Мадина так долго убеждала и себя, и Аню, что все, что происходит между ними, всего лишь девичьи забавы. Но сейчас внутри нее тлеет вожделение, и Мадина не может его отрицать. — Твое имя давно стало другим, — Аня ударяет по клавишам, на секунду отвлекается, отворачивается, и Мадина выдыхает. Короткая передышка. — Глаза навсегда потеряли свой цвет. Кто-то начинает тихо подпевать, и Мадине хочется ударить этого человека, заставить замолчать — никто не смеет мешать пению Ани. Эта песня — длинное мгновение только для них двоих, и Мадина прекрасно знает смысл текста. Что ничего у них не получится. Мадине пришлось найти себе парня, чтобы можно было с кем-то ходить и не заботиться о возможных проблемах. Флегматичный Зима согласился — его самого, как он сказал, никто не интересовал, так что Мадина спокойна. Изредка им приходится целоваться — губы у Вахита тонкие и сухие, как наждачка, не чета пухлым губам Ани — танцевать в ДК, гулять вместе, но Мадина готова это терпеть. На самом деле, Зима оказывается хорошим собеседником, так что Мадина в какой-то мере даже наслаждается этим. Но любви между ними нет. Мадина никогда не верила, что может встретить мальчика под стать ей. Оказалась права. Оказалось, что встретила под стать себе она не мальчика. — В комнате с видом на огни, с верою в любовь, — уже тише поет Аня. Они познакомились благодаря завучу, попросившую примерную пионерку-отличницу позаниматься с ней английским. Сошлись не сразу, Мадине при первой встрече показалось, что Аня скучная и правильная, но в тот момент, когда «правильная» школьница согласилась украсть кепки-сеточки и дурила продавщицу, спрашивая совета о том, какие колготки подарить маме на день рождения, Мадина поняла — это судьба. Фаталисткой она никогда не была, но, когда запыхавшаяся от бега Аня прислонилась к стене и несмело ей улыбнулась, принимая ворованную кепку-сеточку, Мадина почувствовала, как между ними образуется нерушимая связь. — Я ломал стекло, как шоколад в руке. К Ане приставал Искандер — он ходил за ней попятам, мня, что теперь, пришившись к Разъезду, он будет ей интересен. Отказы этот дебил не воспринимал, не помогало ничего, даже заступничество Мадины с блеснувшим в ее руке кастетом. Пришлось просить о помощи Зиму. Тот предложил Ане начать ходить с Турбо, который как раз расстался со своей девушкой и перестал, по его словам, верить в любовь. Валера согласился, но Мадине казалось, что его быстрое согласие было связано не только с альтруистичным порывом помочь. Просто Аня была красивой — настолько, что у Мадины иногда замирало сердце. «Прочь от нее!» — хотела выкрикнуть она, расцарапать лицо Турбо, выдавить ему глаза, чтобы он не смел смотреть на Аню таким взглядом. — Я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе. Мадина помнит, как это произошло в первый раз. Они рисовали на стене дома «Универсам Короли Казани», но не успели закончить, застигнутые вышедшей из подъезда женщиной. Они сбежали под несущиеся им вслед ругательства и спрятались в закутке между домами. Мадина тогда посмотрела на Аню — счастливую, смеющуюся, с шапкой набекрень — и вдруг почувствовала это. Она не раз уже оказывалась под властью желания, но в тот раз это оказалось особенно сильно. Мадина рывком прижала ее к стене, встала на носочки и поцеловала. Аня ее не оттолкнула — она никогда ее не отталкивала. — Я смотрел в эти лица и не мог им простить того, что у них нет тебя и они могут жить. «Шкерьтесь лучше, — посоветовал Зима в одну из прогулок Мадине, — иначе пизда будет не только вам». Догадался он каким-то образом, догадался и не возражал, не презирал, но Мадине все равно стало не по себе, потому что эти сладко-постыдные девичьи забавы заходили слишком далеко, и она не могла положить им конец. Она хотела продолжать их так долго, как только смогла бы. «Хорошо», — кивнула тогда Мадина и подавила желание рассказать Зиме о своих снах. О тех, где они с Аней шли по улице, и она могла рассказать всем, даже маме, что она не просто ее самая-самая близкая в мире подруга. «Но у нас просто девичье, возрастное», — возразила самой себе. А внутри все переворачивалось при виде Анькиной улыбки. — Но я хочу быть с тобой, — поет Аня, и Мадина вспоминает дискотеки, на которые они ходят вместе. Не важно, что Мадина никогда не прихорашивалась и не красилась, Аня все равно шептала ей, что она самая красивая в ДК, и выглядела при этом такой искренней, что Мадина нехарактерно для себя терялась. Медляки они танцевали не вместе, но каждый раз неизменно смотрели через плечи парней друг на друга. Мадине казалось тогда, что она падала в пропасть, вглядываясь в Анины глаза. Падала и пропадала. — В комнате с белым потолком, с правом на надежду. Мадина чувствует, что уже завязла в Ане, как в болоте. Вскоре и вовсе выбираться не захочет, так и застрянет, наслаждаясь своим медленным падением. Взаимной гибелью. — В комнате с видом на огни, с верою в любовь, — заканчивает петь Аня. Раздаются аплодисменты. Мадина не хлопает, потому что ей хлопки заменяет бешено бьющееся сердце — диким зверем оно бьется о ее ребра, точно тюремные решетки, и Мадине от этого почти больно. Почти — боль в данном случае оборачивается наслаждением. Мадина смотрит Ане в глаза, и понимание неизбежности накрывает ее с головой, точно надвигающаяся смертельная лавина. Не выбраться и не спастись. Как будто Мадина этого хочет. Они идут вдвоем по улице, и Мадина не может не смотреть украдкой на довольную Аню. После выступления на квартирнике она собрала столько комплиментов о своей игре на пианино, сколько и за год не слышала в музыкальной школе, а Мадина вымолвить и слово не может по этому поводу — все попытки что-то сказать встают комом в горле. Потому что не об этом Мадина думает, а о собственных переживаниях и о правде, которую она так не хочет признавать. — Тебе понравилось? — спрашивает Аня. Она ждет ответа, но Мадина думает о том, сколько раз Аня целовалась с Турбо и понравилось ли ей, сравнивала ли она губы Валеры с губами Мадины, и если да, то у кого, по ее мнению, лучше. Зарывалась ли Аня в волосы Турбо пальцами, как она делала с ее кудрями? — Да, прикольно было, — неопределенно отвечает Мадина. — Ты играла лучше всех. — Спасибо, — улыбается Аня. — А мне понравилось, что ты только на меня смотрела. Может, они перенимали черты друг друга из-за близкого общения, по-другому Мадина не может объяснить, почему Аня заразилась ее прямолинейной искренностью. Да и как она могла на нее не смотреть? «Вожделение, — безуспешно пытается убедить себя Мадина в который раз, — я чувствовала только вожделение». Если бы она могла научиться верить в собственную ложь. Аня протягивает руку и касается своими изящными пальцами ее щеки, точно расплавленный воск капает на кожу. Несмотря на поздний вечер, Мадина боится, что их увидят, но не дергается, не отступает, позволяет себе остаться. В ушах грохочет. Если их поймают, то не просто изобьют, нет, их захотят излечить, покажут, какого это быть с мужчиной, унизят так, что жить потом не захочется — только в окно прыгать или на шею петлю надевать. Такой участи Мадина Ане не желает, но все равно эгоистично не отступает. Делает шаг вперед. — Я пела тебе, — зачем-то объясняет Анька, хотя все и так понятно. — Я хочу быть с тобой. «Это всегда было всерьез», — понимает Мадина. С первого поцелуя, с первого касания, с первого взгляда. Никакой игры между ними не было — чувства натягивались тонкой нитью, но не рвались. Это что-то значило. Это всегда что-то значило. — Я так хочу быть с тобой, — поет следующую строчку песни Мадина. Лицо Ани светлеет, и Мадина чувствует, как удавка, сжимающая ее горло, слабнет. Не думая ни о чем, она резко прижимает своими губами к ее, и понимание пронзает острой болью — ни за что на свете Мадина это бы не закончила. Потому что это никогда не было девичьими забавами — это с самого начала было всерьез.