Дрожь

Олегу быть медиумом впервые тяжело, и непонятно, что с этим теперь делать. Даже в детстве далеком, только когда всё начиналось, ничего не мешало: ни тени, по стенам бесконтрольно скачущие, ни голоса сухие и пустые, что послания живым нашептывали. Ничего. Но Диме удалось душевное равновесие разрушить в мгновение ока, потому что Шепсу так больно видеть, как он разрушает сам себя. Он в очередной раз сжимает в побелевших пальцах собственный телефон и чудом пересиливает желание бросить его об стенку, да посильнее. Вместо этого он раз за разом пробегается глазами по чужим сообщениям и просто не знает, как на них реагировать. На взволнованное “что случилось”, потому что у Олега сердце неспокойное из-за Матвеева, потому что интуиция глупая буквально кричала, что что-то не так, он получает холодное “ничего”. Только что горевшая короткая надпись “в сети” в ту же секунду сменяется на “был недавно”, а медиум себя в падающем лифте чувствует. Все внутренности обидой скручивает. Он будто падать куда-то начинает, но тут же себя одергивает: Диме плохо. На Диму злиться сейчас нельзя, потому что это просто эмоции — он не виноват. Шепс через рот вдыхает прерывисто, но липкий и неприятный ком в горле дышать мешает нормально. Олег знакомый номер набирает и к мерным гудкам прислушивается. Думает, что его чернокнижник вот-вот трубку возьмет, вот-вот ответит, но звонок резко обрывается. Сбросил. Медиум губу закусывает и перезванивает, потому что упертый, даже если больно. За близкого человека волнуется попросту, до глупых слез на глазах хочет его голос услышать и сказать, что он — несмотря ни на что — рядом и лишь помочь хочет. Потому что любит. — Что, Олег? — тон у Матвеева до неприличия ровный, равнодушный. Ранит ощутимо, но Олег, скрепя сердце, за напускным спокойствием боль на душе и ураган в мыслях улавливает. Потому что внимательный и потому что любит. — Дим, я же слышу, что что-то случилось. Расскажи мне, — просит тихо, лишь бы дрожь в голосе не выдать и не спугнуть, и губу нижнюю кусает до крови. Шепс глаза жмурит от бессилия, когда на другом конце провода тяжелый вздох слышит. — Не о чем говорить. Всё в порядке, — по наступившему молчанию очевидно, что медиум не поверил ни на секунду, и Дима только раздражаться начинает. Как же ему хочется, чтобы все в покое оставили и мозги не трахали бессмысленными вопросами. — Это неважно, Олег. — Дим, — одна секунда запинки. Одна секунда, чтобы сформулировать мысль о том, что беспокоится, что боль чужую перенимает неосознанно и что обсудить надо, если Матвеева что-то тревожит, но тот успевает перебить и говорит очень прямо и устало — так, что хочется с разбегу в бетонную стену лбом врезаться и больше никогда рот не открывать. — Олег. Оставь меня в покое. Мне нужно пространство, понимаешь? Не пиши мне пока, — Шепс язык прикусывает, пальцами собственное бедро сдавливая. Чернокнижник вызов завершает, а он ничего с собой поделать не может — только на пол с дивана сползает и чувствует, как дрожит мелко. Медиум руками себя обвивает в попытке разум, что тревогу бьет, успокоить, и тысячи дурацких оправданий и причин придумать готов. Некоторым ведь и вправду надо остаться наедине со своими мыслями, когда надо. Олег за это Диму судить не вправе — это он понимает слишком отчетливо. Только он сам другой. У него всегда было так, что его важность как-то сама собой приравнивалась к его значимости. Если он помогает — он нужен. Важен. Значим. Если помочь ему попросту не дают, то что это должно значить? Вот что по-настоящему сильно по сердцу бьет — прямо так, наотмашь, без единой мысли о последствиях — так это то, что Шепс бы Матвееву жизнь доверил. Любое переживание, самая, казалось бы, неважная мысль. Олег бы Диме всё как на духу выложил, подставился бы под ласковые руки, что по голове гладят нежно, и доверился-доверился-доверился бы успокаивающему голосу, глупости всякие на ухо шепчущему, но его собственные ожидания прямо в ледяную воду окунают, потому что это глупо — ждать от другого человека, что он будет поступать так же, как он. У Шепса в голове крутится мысль о том, что Матвееву нужно пространство без него. Нужно оградиться от всех — и от него в том числе. Как будто они не вместе, как будто Олег для него точно такой же, как все остальные, и ничем не отличается. А Олег так хотел быть для него особенным. Тем, к кому в трудный день пойдешь, потому что знаешь, что теплые руки всегда успокоят и любовью окружат бесконечной. Медиум наотмашь себя по щеке бьет, всё ещё не позволяя себе раскисать и силясь в чувства прийти, и снова в руки телефон берет. “Ты точно не хочешь поговорить?”, — такое мягкое и тихое сообщение — очередная попытка к себе чернокнижника расположить и на беседу вывести, и Шепс упрямо смотрит на огонек рядом с чужой фотографией профиля — Дима в сети. Дима молчит долгие семь минут, и Олег за это время успевает пять раз обойти всю свою комнату и сходить на кухню только для того, чтобы тупо время скоротать. Он не голоден — или слишком расстроен, чтобы есть. “Нет”, — чернокнижник снова из телеграмма выходит, и медиум ещё с минуту всматривается в чужой ответ, стараясь не думать о том, как категорично и резко он звучит, и о том, как обида в груди коршуном бьется, дышать нормально не позволяя. Он телефон откладывает аккуратно и чувствует, как по щеке позорно слеза скатывается. И тут же тыльной стороной руки её стирает. “Хорошo".