Опять подал твой образ в розыск
И снова ищу тебя в шипах розах
Я буду искать тебя повсюду
Найду и умру, с тобою бля буду
7Б — Портреты
Зима в Катамарановске всегда отвратительна. Не зря подболотники по весне начинают расти даже в особо глубоких лужах — снег хреначит с ноября по апрель, а потом тает непростительно медленно, затапливая окрестности. При этом температуру хрен пойми — вроде и холодно, но в тулупе уже жарко. Укутуешься так, паришься, а раздеться нельзя — ветер за жопу цапнет. Отвратительно!
Ну, а может, Яша уже пропил и проколол остатки иммунитета, и это не зима всегда отвратительная — это он всегда отвратительный.
Шершанский ковылял по центральному рынку, сдуваемый ветром. Рыжие усы слегка побелели от инея и постоянного облизывания, но все равно сияли ярче фонаря на бледном лице. Под черным пальто можно было разглядеть как узкие кожаные штаны стали собираться в складки. Но Шершень, вот такой жалкий, но, слава Саня, хоть еще не просвечивающийся, куда-то пер по закрытому рынку. После всего пережитого Яша своей походкой напоминал марионетку, которой управляет очень ленивый кукловод с тремором.
Парень сам не очень понимал, чего он хочет. Ну, точнее, он знает — он хочет прощения. Но как его купить на рынке вечером, который, вообще-то, работает до обеда, непонятно.
Фееричное воссоединение Багрового Фантомаса, совмещенное с освобождением из плена, произошло каких-то пару дней назад. Казалось бы, жизнь вернулась на круги своя. Живи и радуйся, лабай на барабанах, хитяры пиши, воруй во сне у Розы одеяло. Но вот нет.
***
В своем недолгом рабстве Яша успел задуматься о таких вещах, о которых молодые рокеры обычно не задумываются. Вот как, например, как он здесь оказался?
Ну, сначала Шершень отвечал себе — любовь, понимаете, малышка. Однако, что-то внутри его отвечало: «Нет, не понимаете, объясните».
С Крепыгиной он познакомился за двенадцать часов до того, как представить ее Розе. Он был на квартирнике без Розы — тот поехал в соседний город гнать машину для их турне. Ну, как квартирник, песни и музыка были, но скипидара было побольше. Яша все равно чувствовал в себе победу — не так давно он ходил по притонам за черняжкой, а теперь вот, что-то светское — скипидарные квартирники.
Чувствовал себя парень некомфортно. Барабанщиком на тусовке он был всего одним, установки не было, зря только палочки брал. А оказалось наоборот — всем понадобился. Так и лабал трезвую часть вечера по ведру то для одного, то для другого гитариста. Какая-то музыкальная проституция.
С ним особо никто не разговаривал, только просил «по-братски» настучать вот то и вот это. Не то чтобы Яша сам был особо болтливым — разговаривать он не умел особо, не любил, а во время и после пьянок так вообще речевой аппарат не функционировал особо.
Так Шершень вечер и проводил. Лабал — пил — лабал — пил — пил — пил. Ну, потому что, к тому времени уже все напились и в ноты попадать перестали.
Стало как-то понуро на душе. Яша думал, что без Розы он умеет только пить. Ну и ставиться. Хотя, наверное, и этого он не умел. Блондин всегда держал руку на пульсе, вызывал скорую, спасал, что-то бухтел и нравоучал. Наверное, Саня и правда удивился встрече с Шершнем — чего так рано, Роза же еще следит!
Яша стал окисляться. Окисление — это Розин термин, означающей молчаливый труп, что хлопает глазенками и всё, пока не растормошишь. Ну, внешне так и было. Правда, там была еще одна часть — ужасные, тягучие думы.
И вот они опять пошли по кругу. Алкаш, наркоман, «Роза +1», бездарность, ханыга. Конец у них один — «Зачем ты нашел меня в той каморке и сломал себе жизнь, Роза?».
После этой мысли Шершень обычно засыпал, ну тут тоже начал, но вдруг его сознание вынырнуло на свет от огромной тяжести, что осела на его ноги.
— Кр-р-расачик! — завыл женский голос над ним. — Чего тут один, без дамы?
— Р-розк, ты?..- брякнул Шершень сквозь усы, пытаясь разлепить глаза.
— Угадал! — что-то над ним засмеялось, забулькало, а потом присосалось.
А дальше был секс. Ну, по воспоминаниям не скажешь, но по ощущениям в паху вроде он. За время и после процесса частично протрезвел и стал немного осознавать происходящее. После того, как Роза заснула, сквозь звуки храпа на разложенном диване и звуки продолжающегося квартирника где-то за дверью, Шершень стал думать.
И вдруг понял, что словосочетание «У меня был секс с Розой» приносит ему какое-то неимоверное удовольствие.
***
Ну а потом он представил Розу Розе. Почему-то было очень хорошо. Его Роза-2 была великолепна — она лезла и лезла с животной хваткой, всего его обкусала и изсосала, а почему-то под болтовню Розы-1 на переднем сиденье в стиле «ничего не происходит, все нормально», это все совсем сносило башню.
Решение выбрать Розу-2 взамен настоящей Розе его жизни далось очень ему понятно — его малышка делала его счастливым. Он чувствовал себя крутым и сильным, а не дохлячком, чье сердце бьется лишь потому, что его качает горячая рука Розы. У него было много секса
с Розой. Крепыгина пила в два раза больше него, поэтому и алкашом он себя не ощущал. Ну, а музыка… Ну, а такая жизнь, что — не песня?
Когда все это скатилось в то, во что оно скатилось — Шершню понять сложно. Наверное, с самого начала. Все же, секс с полутрупом на квартирнике — уже какое-никакое изнасилование.
Яше было ужасно стыдно и жаль. Стыдно, почему-то, перед предками — их в лагеря смерти без согласия загоняли, а он вот, сам пошел. Жаль было за себя. Внутренне он шутил иногда, что шершни должны опылять розы, но, вроде, процесс этот взаимовыгодный. Шершни сыты, цветы ебутся. А тут что? Коллапс.
Вот так Яша и стал размышлять, что с ним. Что за любовь, что за малышка.
Размышления вышли прискорбные, как и первые выводы. Похоже, Шрешню важно чувствовать себя чем-то важным, крутым, самостоятельным. Похоже, внимание Крепыгиной выбило из него мозги.
Ну, и, похоже, влюбился он не в Крепыгину. Он влюбился в то, что её зовут Роза.
***
Шершень дошел до конца рынка. Ну, собственно, ничего он тут не нашел, только добрел до начала лесного массива. Делать было нечего, да и кто знал, может, прощение оно там — в лесу?
Может и в лесу — подумал Яша, замечая припорошенную снегом пустую бутылку скипидара, что притаилась под кустом. Кроме Яши в топе алкашей Катамарановска был всеми любимый и ненавидимый Игорь Натальевич. С Игорем Яша был знаком, даже приятельствовал. В его подвальчике всегда был скипидар и койка как минимум.
Катамаранов часто бегал по лесу, пугал ондатр, братался с лисами. Как зверь, он спал под деревьями, если хотел, а если не хотел — брал бульдозер и дерево нахер сносил.
Яша был в сомнениях, кто для него такой Игорь. С одной стороны, алкашом Катамаранов был отменным, и сравнивать его с Шершанским невозможно. Катамаранов — это эталон, он должен быть у Даля синонимом к слову «алкоголизм». Получается, Игорь — пропащая душа, а Яшка еще ого-го. Однако и Яша был при той ужасной трагедии в лагере, которая и сделала Катамаранова таким, какой он есть. Получается, Игорь лучше его? Он же мученик. А Яшка-то с чего пьет?
С этими мыслям Шершанский заковылял в лес, поскрипывая штанами.
***
Яша был ребенком застенчивым и тихим. Родители дитятку свою любили своей интеллигентной любовью, дома царил удивительный флер высокодуховности и инаковости. Мальчик быстро понял, что никто, кроме него, после школы Тору не учит, на трех инструментах не играет (правда, будь его воля, оставил бы только игру на барабанах), да как-то быстро и замкнулся. Поэтому идею родителей поехать в лагерь, пока те поедут на моря, не оценил.
Так и поселился в лагерной каморке за актовым залом. Не то чтобы считал себе подвальным монстром, просто там тайник кастрюльных барабанов, а таскать их было опасно.
Ну и вот тогда, в тот самый момент, сверкая своими волосами, Леня вытащил его на свет.
Яша Леню сначала побаивался, но очень быстро сдался. Леня и правда был солнцем в его жизни. Во-первых — он очень горячий, кипятярит его не по-детски, у него будто вечно температура под сорок. Во-вторых, греться о Леню было очень приятно и по-другому: пацан болтал и никогда не помыкал за молчаливость, про евреев ничего не знал и плевать хотел, музыкой горел как угорелый, а еще одинокий, одиношечный, прямо как… Яша!
Ну и волосы желтые, конечно.
Как оказалось, жили они совсем близко, хоть и в школы ходили разные. Ну, узнать они друг о друге не могли — оба уже давно не выходили гулять на улицу, боясь непонимания сверстников. Так и началась дружба, началась близость. И музыка, такая, какую всегда хотелось.
Дальше жизнь уже шла исключительно совместно. Леня снял очки, строго-настрого запретив кому-либо говорить, что у него бельмо. Да Яша и не планировал, все равно смотрел в правый зеленый глаз и думал, как красиво. Потом Леня стал Розой-Роботом, похоронив бабушку в шестнадцать. Ревел потом неделю у Яшки на коленях. Яша же, признавшись семье, что будет рокером, давно на виолончель и флейту не ходит, барабаны — его жизнь, нужно писать историю и так далее и тому подобное, чуть не умер все это говорить родителям посреди гостиной, слава богу сзади стоял уже вымахавший с шкаф Роза, что припирал его дохленькую спинку. Родители, конечно, очень опечалились, но делать было нечего — все же, Яша теперь явно не один по жизни, а это казалось более важным, чем виолончель. Плюс беленького волосатика жалко, совсем сиротой стал.
Так дали им квартирку на краю Катамаранска, где они и поселились писать историю.
Все бы хорошо, но почему-то на этой прекрасной ноте Яша, уже, точнее, Шершняга, стал пить.
Раньше он не пил вообще, до всех этих мероприятий рокерских. В семье пили вино, а Шершень этой бодяги не выкупал. Да и его слабое здоровье вряд ли могло перенести хотя бы бокальчик.
Так вот, рокерские мероприятия. Это когда всякие маргинальные ребята и не менее маргинальные малышки собираются на квартире или ее подобии, пьют и делятся своим опытом, обрастают связями и репутацией. И Роза просто мечтал попасть на такие тусы, всеми вольными и невольными таская за собой Шершнягу. Тот неохота соглашался, потому что, ну… Потому что сидеть одному дома, пока Роза где-то
шляется обрастает связями, было некомфортно.
Тогда Шершень вспомнил, что-то, что-то такое, что после такого «спасения из каморки» и позабыл. Что-то неприятное и отвратительное. То ли боль, то ли одиночество, то ли зависть. В семнадцать лет и не поймешь особо.
Роза был в своём цветнике. Крикливый шкафовитый блондин, что меж репетициями грузчиком в НИИ подрабатывает, имел большую популярность среди малышек. Да и среди не-малышек тоже. Он бегал туда-сюда, заводил бесчисленные знакомства, однажды как-то зашел на час в какую-то комнатушку посреди тусовки, а вышел полуголый, орущий, с черным шершнем на красной груди. Приятно, конечно, но все равно не по себе как-то. А самое, самое «не по себе» было тогда, когда бухой в стельку Роза начинал звать разных волосатиков к ним в группу.
Вот тогда Шершень и научился пить, точнее жизнь его научила. Мало того, что все это не видишь, не чувствуешь, так еще и бонус — внимание мамки-робота на себя переключаешь, бегает вокруг тебя, орет, волосы держит над унитазом. Красота.
В какой-то момент, годам к двадцати, Роза уже набегался по квартирникам и «одомашнился» — все больше репетировал и прогнозировал будущую популярность. Казалось бы, прекрасно. Да, наверное. Только к тому времени, как Роза одомашнился, Шершень уже спился.
Дальше уже совсем тяжело было. Шершняга чувствовал себя обузой, с которой только два разговора: отговорить от опохмела и наорать на пьяного на пороге. Чувствовал себя он паршиво, будто Розу к себе привязал, а в замен ничего не дал. И тот чахнет, и его шипами колет.
Как-то он бродил в поисках опохмела, а вот утро было, знойное такое, летнее, закрыто все было. Пошел к Игорю за опохмелом — а в подвале никого. Побродил еще, совсем захворал. В таком состоянии решил, что уже на все готов. Возможно, даже, прикидываться дружелюбным и разговаривать с людьми.
В многочисленных карманах кожанки нашел записную книжку — её туда Роза засунул, чтоб Шершняга всегда был «при связах». Правда, если раньше там были номера разных рокерских ребят, то теперь в начале был вклеен клочек бумаги, на котором был номер и адреса скорой, наркологички и Розы.
Полистав туда-сюда книжку, парень нашел пару знакомых имен и, добредя до телефонной будки, стал названивать.
Как оказалось, люди эти и правда существуют, Шершнягу знают, да и мнение о нем у них великолепное — спасибо вечным дифирамбам Розы. Позвали на тусовку, странную тусовку во вторник в семь утра, а этот как раз, получается, прямо сегодня и сейчас.
Так в жизни Яши появилась и черняжка.
Вот, казалось бы, может, так и надо? Навоз для цветов — отличное удобрение. А Шершень настоящий кусок говна.
***
Яша шел по лесной тропинке, пиная выкопанную из-под снега бутылку скипидара. Да, наверное, все там и началось. Там, где это и продолжилось у Лже-Розы. Там, где настоящая Роза проросла в его жизни, распустилась красивым белым бутоном, а он не смог расцвести в ответ, а только чах и чах. От ревности, злости, зависти, ощущения собственной никчемности. Да, может, и Роза тут виноват — нечего быть таким классным и всегда об этом напоминать. Хотя, казалось бы, зачем такому классному таскать по больничкам наркомана, а не тусить с кем-то еще — непонятно.
Яша со всей силы пнул бутылку, а та, пролетев метров пять, с треском разбилась об асфальт.
Шершанский дошел до вокзала.
Людей особо не было, время уже позднее. Кто-то ждал пригородных электричек, на вид какие-то ханыги. Яша огляделся и подумал.
Может это и есть — прощение? Прощения себя, как минимум. Уехать нахер и дать Розе свободу, дать розе пустить корни в плодородную почву. Квартиру ему оставить, ключи у него есть. Уехать на электричке куда-нибудь далеко-далеко. Вот Катамаранов в лесу с лисицами, в своем внутреннем дзене. Может, где-то есть его лисица, с которой можно начать сначала? А что ему тут делать? Кому он такой нужен уже? Розе? Битому псу не показывают палку.
Вдалеке по рельсам на него надвигался свет. Что-то едет, и, возможно, это что-то его увезет.
Шершняга задвигался в сторону света, хотя уставшие ноги уже не шли, а скресли асфальт. Казалось, все верно. Уехать. Розам нужна вода, а не скипидар. За розами нужно ухаживать, розы не должны ухаживать за тобой. Розам нужен свет, а не бродить по подвалам.
Электричка (а уже было видно, что это она) приближалась, со свистом проносясь перед Шершнягой, обдавая холодным ветром. Парень ускорил шаг, двигаясь в противоположном направлении, надеясь драматично зайти в последний вагон.
Ногу что-то резко кольнуло. Не сильно, но даже через кожаные ретузики почувстовалось. Непроизвольно ойкнув, Яша поглядел вниз. И замер.
Застекленелые от мороза, припорошенные снегом, на него смотрели розы. Красный, как кровь, букет, непонятно кем оставленный умирать на перроне.
Электричка замедлила ход.
Шершень сильно зажмурил глаза и открыл со всей ясностью. Нет, правда, букет красных роз. Лежат, одни, красивые до одури, даже мятые и подведшие.
Электричка остановилась.
Яша вытащил руки из карманов, и медленно, будто боясь спугнуть, присел на корточки. Рассматривая бутон, дрожащей рукой, ласково, как ребенка, взял лепесток между пальцев. Холодный. Но все еще приятный на ощупь.
Может, прощение — это видеть, быть, знать? Делать что-то, что важно, признавать себя и признаваться другим, жить?
Шершень не знал. Правда знал, что, похоже, розам сейчас нужен Шершень.
Яша аккуратно взял букет и уложил его в подмышку. Выглядели они так себе, но, наверное, еще постоят.
Вдруг Яша осознал, сколько он проходил. Как замерз и окоченел. И что, вообще-то, вокзал довольно далеко от его дома. И, вообще-то, его два дня назад только из плена вытащили, Роза, наверное, извелся в догадках, куда Шершняга пропал.
Яша пошел домой.
Электричка поехала дальше.
