Перо, что сочилось ядом

В давние времена, когда небо было тёмным само по себе, а не от закрывающего его смога, в нём кружили в основном хищные птицы, будто спустившиеся из самой Славы. Память об этом была увековечена в беркутах, если не обращаться к оккультным книгам. Там чаще упоминались другие крылатые создания… И змеи, очень много змей. Возможно, первая птица убила свою первую змею тогда же, когда первая змея украла её яйцо. С тех самых пор птицы поднимали змей к небу только чтобы показать им ужас падения, а змеи дарили боль во всех её проявлениях от детоубийства до яда, что раскрывает даже те раны, которых в этой истории нет. Смерть открывает двери в обе стороны, приглашая их к себе на службу. Невилл подвинул импровизированный террариум со змеёй поближе к огню и сам умостился рядом. Он нашёл змею на дороге и в акте милосердия забрал из цепких лап холода, от которого она не успела укрыться. Существовала легенда, согласно которой Святой Патрик изгнал их в море из Ирландии, и теперь там не было ни одной змеи. На соседнем острове, где и находился Невилл, их тоже было не много, и вряд ли они приплыли по морю или в нём добровольно сгинули. Скорее уж он верил в историю про Хиону, которая пришла и туда, неся за собой холод окончания, который змеи не любят. И изгнал Хиону-змееубийцу тот, кто тоже никогда не любил змей, но враждовал с ними по-своему. В конце концов враг твоего врага — это не всегда твой друг, и после стольких лет вражды грань между ней и дружбой едва различима. Месть, выраженная в уважении, или же уважение, обличённое в месть. Невиллу больше нравилось милосердие — он сам был довольно добросердечным и скорбел даже по замёрзшей змее, которую принёс в тепло. Не то чтобы он в действительности знал, что с ней теперь делать, но и не мог сказать, что совсем не представляет, как она составит ему компанию холодной и одинокой зимой. Мать Муравьёв всегда была тесно связана со змеями, прислушиваясь к ним и разговаривая на их языке. Тем интересней было, что змеи испокон веков боялись шума, в который временами превращался Стук, звучащий отовсюду. Возможно, змеи терялись в зове Матери, или страшились пропустить шелест перьев. Знание всегда обрушивалось откуда-то сверху, в то время как понимание льнуло к земле. Но змеи всё равно выползали из своих укрытий под свет Славы, и пускай некоторые из них встречали свою кончину, другие становились погибелью для кого-то ещё. В конечном итоге некоторые змеи и сами шумели, выманивая других. Стук — это не только громкие звуки, но и все паузы между. Как, собственно, и открывающаяся в обе стороны дверь. Или лопнувшая барабанная перепонка. Не являлось секретом и то, что Мать Муравьёв была целительницей — в конце концов это не седьмой титул. У Святой Агнессы был госпиталь, и в нём всегда чтили раны. Одним из символов медицины также выступала змея, обвивающая посох или склонившаяся над чашей. Эскулапова змея извивалась в подобии террариума, абсолютно неядовитая и даже милая. Невилл осторожно запустил руку внутрь и коснулся её головы, и змея потянулась к прикосновениям пальцев. Он всегда нравился змеям, а они нравились ему в ответ. Встретить на улице эту конкретную было странно, ведь, насколько Невилл помнил, в округе в основном обитали гадюки, медянки и ужи. Что эта змея забыла на улице в такой холод? И что забыл там сам Невилл? Он не понимал, что змея хочет ему сказать, но позволял ластиться к пальцам. На самом деле змеи очень приятные на ощупь, фактурные и упругие, хотя никогда не державшие их в руках люди почему-то уверены, что они холодные и склизкие. Невилл шепнул змее, что она замечательная, и сам вздрогнул от своего голоса. Иногда казалось, что он оглушителен, но змея никак не отреагировала, увлечённая теплом. Возможно, пригревать их на груди никогда не было хорошей идеей, и во многих историях на заботу змеи отвечали агрессией, но иной раз даже они следовали заповеди «не навреди». По ночам было особенно тоскливо. Не потому, что тоже хотелось побыть змеёй, пригретой на чьей-то груди и, может, вонзиться ядовитыми клыками в шею, но просто хотелось поговорить. Невилл видел много действительно странных снов, и после некоторых просыпался с чувством, что там — другая реальность, а не его разыгравшееся воображение. Сны обнажают несовершенства этого мира, а ночи — обнажают его тоску. Его комната окрашена в причудливый оттенок сине-голубого — цвет тоски, холода, одиночества и не до конца исчезнувших воспоминаний. Даже змее не спалось в этот час, и она извивалась в своей коробке, словно ворочаясь в попытках удобно лечь и уснуть. Эти змеи, как и большинство людей, вовсе не ночные создания, но даже их иной раз одолевает бессонница. Или, может, они тоже видят свои странные сны, в которых кусают людей за пятки, и просыпаются со вкусом плоти во рту. У эскулаповой змеи нет опасного яда, но, может, в своих снах она ядовита и смертоносна. Прямо как Невилл, который не может уснуть. Недавно он познакомился с одним странным человеком с не менее странным чувством юмора. Тот говорил ему, что видел похожий сон, что все они его видели. Невилл вежливо посмеивался и кивал головой в нужных моментах, а сам вздрагивал. Его мысли слишком громкие для его головы, иногда казалось, что другим тоже их слышно. Возможно, тот человек и правда знал, о чём Невилл думает, отмечая, как рябят в глазах воспоминания о странных местах из сна. Пятки чесались, уговаривая сбежать, но Невилл стоял на месте, как вкопанный, и всё слушал и слушал. Он принял приглашение, но не сказал, когда планирует им воспользоваться. Да и стоит ли? Повернув лицо к окну, Невилл тоскливо посмотрел на едва заметный полумесяц. Такой же одинокий в ночи, как он сам, но, возможно, не настолько отчаянно грустный от этого осознания. Люди вокруг похожи на клубок змей. Или, может, на птенцов в гнезде. Они собрались здесь, все такие разные, но схожие в своей опасности, и Невилл чувствовал себя неуютно под их взглядами. Иногда его смех становился нервным, и каждый его отзвук звенел колокольчиком. Но каждое слово — царапало глаза или кожу. В окружающих нет ничего страшного, пока ты не их добыча. Впрочем, многие виды живого отличаются каннибализмом, и люди недалеко ушли от них в социальном плане. Невилл всегда старается быть добрым, вежливым и тактичным, но часто вздрагивает, будто змея, заслышавшая шелест перьев. Никто не собирается его убивать, но бывает, что это чувство беспричинно расправляет над ним свои крылья, отрезая весь свет. Не во всякой тени ощущаешь прикосновения милосердия. Невилл знает, что он странный, но ему приятно знать, что не он один. При ближайшем знакомстве люди, собравшиеся здесь, уже не кажутся такими жуткими. Большинство из них такие же потерянные души, как он сам, только затерялись они на других дорогах. Раньше все дороги вели в Рим, но загадочный человек, всех здесь собравший, уверен, что на самом деле все они из Рима выходили, простираясь далеко за пределы разумного. У каждого свой путь, своя история и свой аспект, который главенствует над выбором. Загадочный человек, как оказалось, любил не менее загадочные истории, и называл свой кружок по интересам Обществом Святой Гидры. Истории в обмен на истории, бесконечные рассказы о том, что реально, а что этим было когда-то или лишь станет. Невиллу нравится эта мысль, и он соглашается поучаствовать в этом безумии. Итак, он тоже видит странные сны, и там есть змеи… Сама по себе Лернейская Гидра вероятнее всего тоже была змеёй. Интересно, кормилась ли она яйцами многокрылых существ. Вот эскулапова змея дома у Невилла кормится, правда, всего лишь куриными и перепелиными — Невилл не собирался ловить ни мышей, ни крыс, ни каких-то более экзотических тварей. Раз принёс змею домой — будь добр отвечать за её благополучие. Впрочем, с «будь добр» у Невилла проблем никогда не возникало. Ночь светла и холодна, над водой разлился густым покрывалом туман. Сердце Невилла бьётся в груди так быстро, что кажется оглушительно громким. Оно стучит. Он весь стучит на самом деле, даже зубы чуть клацают друг о друга. Это окраина города, наполненная опасностями. Река источает ужасный запах, а склады обманчиво тихи. Невилл знает, что там прячутся вооружённые люди — он едва сделал от них ноги буквально мгновения назад, и держал на плече того, кому повезло чуть меньше. Его звали Элридж, у него было примерно ноль манер, но он не был лишён грации, элегантности и, может, крупицы благородства, из которой принял удар на себя. Или же он просто был безумным комком злобы, которому так и хотелось пырнуть кого-то ножом, за что он и поплатился раной в боку. Неглубокой, наверно, но Невилл настаивал на том, что её нужно осмотреть. Возможно, потому, что ему вдруг очень остро, до дрожи захотелось заглянуть в рану. Раньше он не замечал за собой таких порывов, и это пугало. Он держался за Элриджа крепко, не то боясь, что тот бросит его одного, не то боясь оказаться недостаточно заботливым. Пожалуй, ему ужасно хотелось залезть тому под рубашку, под кожу и куда-то глубже. Возможно, у Невилла всё же был яд. Всю дорогу Элридж шипит на него, хамит, несколько раз выхватывает нож из-за пояса и всем видом напоминает ядовитую змею, которую против воли взвалили на шею. Невилл тащит его из упорства, не позволяя вырваться — ему всё ещё не хочется остаться посреди этой недоброй ночи одному, не хочется отпускать нового вынужденного знакомого и хочется помочь просто вопреки. Может даже со злости — сколь бы добрым не был Невилл, он не любил, когда с ним обходились грубо, и сам в ответ мог обойтись ещё хуже. Правда, потом он бы сожалел, но что толку думать о том, что уже натворил? Вместо этого он внезапно вспоминает историю про лягушку и скорпиона, абсолютно не подходящую к тому, что происходит сейчас, но заставляющую Элриджа в задумчивости заткнуться и притихинуть. — Знаешь притчу про лягушку и скорпиона? Скорпион хотел пересечь реку, но не умел плавать, и попросил лягушку его переправить. Она сомневалась, боясь, что скорпион ужалит её, но тот пообещал этого не делать, ведь если он убьёт лягушку, будучи на ней в реке, то утонет сам. Лягушке это показалось разумным, и она согласилась помочь, но посреди реки скорпион её ужалил, обрекая обоих на смерть. Умирающая лягушка спросила скорпиона, зачем он это сделал, ведь он знал о последствиях, на что скорпион ответил: «Потому что я — скорпион». Невилл сардонически смеётся, закончив рассказ, и от этого звука пробегают мурашки не только по его спине. Лицо Элриджа на мгновения перекашивает от злобы и отвращения, но вскоре он улыбается в ответ и даже издаёт сдавленный смешок. — Ну и кто в этой истории ты? Невилл хлопает глазами, будто не понимая, как очутился в этом конкретном моменте. Всё ещё светит луна, всё ещё холодно, но они уже в городе, который пока что спит, в безопасности извилистых улиц, таящих в себе кошмары. Элридж тёплый, его кровь наверняка тоже, и она всё ещё сочится из раны на боку. Всё ещё жутко хочется посмотреть и потрогать. Да и всё ещё просто жутко. — Не знаю. Река, наверно, — внезапно смущается Невилл. Он часто говорит какие-то глупости, и люди смотрят на него косо и остро. Примерно как Элридж, только в его прищуре мелькает что-то добродушное, заинтригованное. Если он и был скорпионом, которого сердобольная лягушка против воли решила переправить на другой берег, то жалить пока что не собирался. Нож, то и дело появляющийся в его руках, так в Невилла и не вонзился в отличие от взгляда. — Я знаю другую. Ворон, не видя нигде добычи, заметил змею, которая грелась на солнце, налетел на неё и схватил, но змея извернулась и его укусила. И воскликнул ворон, испуская дух: «Несчастный я! Такую нашел добычу, что сам от неё погибаю». И Невилл смеётся не потому, что считает это забавной шуткой, а от облегчения. Не он один странный, и не он один читает басни, в разные времена приписываемые Эзопу и, вероятно, всем полуреальным Эзопам, порождённым стараниями переводчиков. — О, я знаю ещё! Змея и краб жили вместе. Краб относился к змее бесхитростно и дружелюбно, а змея всегда была злонравна и коварна. Краб не раз просил её не таить против него зла и быть с ним такою, каков он с ней, но она не слушалась. Рассердился краб, подстерёг её во время сна и убил. И, глядя, как она вытянулась, он сказал: «Эх, любезная, не теперь, после смерти, быть бы тебе такой прямой, а тогда, когда я тебя об этом просил, а ты всё не слушалась!» — голос Невилла звонко несётся по улице, порождая отголоски эхо. Впервые его это не волнует, и он заливисто смеётся. Тень перьев, предвещающая погибель, внезапно исчезает, и он думает, какая сегодня красивая луна. А ещё у неё есть звёзды. — А у тебя всё о змеях, а? — Элридж больно тыкает его локтем под рёбра, и как только извернулся-то? На это Невилл решает не обижаться, вдруг расплывшись в улыбке. — У меня дома есть эскулапова змея. Хочешь посмотреть? Ладно, смеётся Элридж всё-таки громче, чем Невилл рассказывает притчи и басни. На самом деле у Элриджа взгляд хищной птицы и нож-перо в сапоге. Он всё же позволяет пригласить себя в гости, заинтересованный не столько идеей увидеть змею, в которых ни черта не разбирается, сколько тем, зачем вообще кто-то делает подобные приглашения. Невилл странный, во всех смыслах прилипчивый, как будто тонет в шторм и ищет спасения в любом, кто подвернулся под руку. Ну или хочет стать их погибелью — тут уже как посмотреть. Элридж смотрит внимательно, непроизвольно щуря глаза. И, конечно, виртуозно поигрывает бровью, чем вводит Невилла не то в гипнотический транс, не то в ступор. У Невилла дома есть аптечка, в ней есть бинты и немного обеззараживающей жидкости без внятной этикетки. В любой другой компании Элридж не позволил бы и пальцем себя коснуться, и уж тем более не стал бы обрабатывать рану бог весть чем, но от этого странного мужчины не исходило никакого ощущения опасности. Безумия — да, но не опасности. Это было скорее что-то нежное. Возможно, как пудинг — Элридж его не любил, но мог представить, почему он нравился всем прочим людям. Тем не менее залезть пальцами себе в бок Элридж вестимо не разрешает, да и Невилл не настолько бестактно тактилен, чтобы проделать этот фокус наяву. Ему на самом деле даже немного дурно от вида безнадёжно испорченной рубашки и рассечённой плоти. Раны, что он видел во сне, всё-таки больше воображаемые, почти не пахнут кровью и не принадлежат кому-то, с кем он теперь знаком. Наверно, это была не та дверь, за порог которой ему хотелось шагнуть. Элридж и закрывает её сам, туго наматывая бинты, да так ловко, что не остаётся сомнений в том, что для него это привычное дело. В последний момент Невилл всё же подхватывает их, чтобы завязать, и Элридж почти на него шипит, но расслабляется вскоре, позволяя этот акт милосердия. Возможно, он бы даже назвал свою рану «просто царапиной», если спросить чуть позже. Сейчас он был слегка бледен от потери крови, и брови его то и дело сходились у переносицы — всё ещё больно. Может, не столько от раны, сколько от того, что кто-то за ним наблюдает. Но в конце концов он сам это позволил, завалившись домой к незнакомцу и бесцеремонно стащив рубашку даже не прося для приличия отвернуться. Вероятно, с приличиями Элридж был знаком многим хуже, чем с баснями Эзопа. — Хочешь чай? — неловко предлагает Невилл, наблюдая за тем, как Элридж придирчиво рассматривает дыру в рубашке. Она с той же стороны, что и шрам на его щеке. Интересно, зашьёт ли он её и будет ли носить так же гордо, или просто выбросит. Если шрамы делают людей сильнее, то работает ли это с одеждой, на которой залатали дыры? Элридж вскидывает бровь так, будто и последнее Невилл произнёс вслух, а не просто очень громко и выразительно подумал. — Я хочу змею, — говорит он с вызовом, подразумевая, видимо, нечто другое. Возможно даже думает неприлично пошутить, но опасается делать это при Невилле — с него станется понять всё буквально или не понять ничего и озадачиться на добрых десять минут, как он делал всю дорогу. На самом деле Элридж хорошо представляет, кому доверять можно, а кому — нельзя, и с кем можно грубо пошутить, а при ком лучше прикусить себе язык. Он научился этому далеко не сразу, да и до сих пор не славился хотя бы зачатками манер, но его действиями больше руководил разум, чем желание играть в социальные игры. Мнимой воспитанности он предпочитал другие качества. Хитрость — корень победы, а опыт — корень хитрости. Не может быть опыта без страдания, и шрам — всего лишь запечатлённая его форма. Иногда, впрочем, случались осечки, но собственные ошибки всё ещё лучший учитель, урок которого состоялся этой ночью. Невилл приносит импровизированный террариум со змеёй и ставит перед Элриджем, чтобы ему было видно. Змея желтовато-коричневая и на удивление большая, может, не многим меньше двух метров. Невилл гладит её по голове, и та льнёт к его пальцам, будто домашняя кошка. Зрелище странное, но в некоторой степени завораживающее. У Невилла ловкие пальцы, очень цепкие — Элридж успел оценить, как они впились ему в плечо будто челюсти. — Хочешь её погладить? — Невилл осторожно приподнимает змею и захватывает голову пальцами с двух сторон, блокируя тем самым челюсти. — Она не ядовита, но может укусить. Элридж, сам не понимая зачем, осторожно протягивает руку и касается змеи. Тёплая, гибкая, у чешуи особенная фактура. Он никогда не касался живых змей, и это определённо одна из самых странных ночей в его жизни. В голове всё ещё роятся неприличные шутки, которые всё ещё не стоит декламировать. Может, как-нибудь в другой раз, на другом уровне взаимопонимания, если такое вообще может воцариться между ними. — Я нашёл её на улице, — вдруг начинает Невилл, — хотя они здесь даже не водятся и на самом деле ужасно скрытные. Ну, знаешь, мне пришлось найти книгу о змеях, чтобы узнать, кого я подобрал, и как её кормить. Это эскулапова змея, их рисуют на посохе Асклепия. Элридж вскинул бровь, без слов спрашивая, кто такой Асклепий. Что-то он о нём знал, но не был против освежить память и даже наполнить её чем-то новым. Этот жест Невилл понял без проблем и даже улыбнулся. — Асклепий, ну или же Эскулап, был покровителем медицины. По легенде он шёл, опираясь на посох, во дворец критского царя Миноса, который позвал его воскресить умершего сына. По дороге посох обвила змея, и Асклепий убил её. Следом появилась вторая змея, с травой во рту, при помощи которой она воскресила первую змею. Асклепий нашёл эту траву и с её помощью стал воскрешать мёртвых, — Невилл неопределённо пожал плечами. — Теперь я думаю, что это просто какой-то завуалированный ритуал воскрешения, а сам Асклепий был одним из имён Матери Муравьёв. Может это даже правда? — задумчиво пробормотал он. Невиллу было интересно постигать оккультные науки, с которыми его познакомил ближе тот странный человек. Элридж, впрочем, тоже в них разбирался, а потому переспрашивать о природе догадок не стал. Звучало достаточно логично. — А чаша? — вместо этого поинтересовался он. Невилл отпустил змею, и теперь та обвивала его руку, ластясь. Что-то подсказывало Элриджу, что если он протянет свою, то получит укус, а если окажется терпелив — ещё и трещину в пальце. — Сосуд Гигеи? Да, на нём, вероятно, изображена эта же змея. Гигея — дочь Асклепия. Но, знаешь, на самом деле сложно сказать, кем они были, верно? И почему чашу, по некоторым легендам наполненную ядом, обвивает змея, у которой яда нет. Отдала ли она его весь людям во благо, или скорбела о том, чем не могла обладать? Ещё, говорят, там была просто вода, и змея пила её. Надеюсь, Гигея не поила змею вином, и пьянеют ли змеи?.. — мысли Невилла довольно быстро уносились в стороны от предмета разговора, но это было даже забавно. То, как он задумчиво хмурился и вздрагивал, внезапно понимая, что теряет нить, по которой следовал ранее. И то, каким громким иногда был его голос, хотя он совсем его не повышал, стараясь звучать достаточно тихо. — Главное чтобы змея закусывала, — усмехается Элридж. Смешок этот колет перебинтованный бок будто пером, и сложно сказать, птичьим или ножом. — Я кормлю её яйцами, иногда мясом. Какое вино к этому подойдёт? — Красное к мясу, белое если ты считаешь за мясо птицу, игристое к яйцам, — уверенно отвечает Элридж, словно бы разбираясь. Кто его знает, может, на самом деле и разбирается. — Но ты же не собираешься поить её вином, а, дочь Асклепия? — Нет, но, может, я напою вином себя. Не знаю. Спасибо? Себе я готовлю яичницу. Яичница с игристым — это странно. Никогда даже не думал, что так можно… — Да я тоже, — хмыкает Элридж. Теперь и ему интересно, как это будет на вкус. Но он определённо не собирается предлагать Невиллу попробовать вместе — с него станется это организовать просто вопреки. Затащил же он его как-то к себе домой и всю дорогу не выпускал из рук. Змея постепенно перестаёт виться по руке Невилла, возможно, засыпая. Элридж не силён в том, как спят змеи, и не задумывался никогда, как и где они зимуют. Вот эта, очевидно, зимует дома у Невилла. Он не собирается следовать её примеру. Элридж поднимается, накидывает испорченную рубашку и сверху своё пальто. Кажется, уже светает, и это самые холодные часы. Ему не слишком хочется выходить на улицу, но ночь была тяжёлой, он устал и действительно хотел если не яичницу с шампанским, то банально поспать. Оставаться здесь… Нет, они определённо не настолько близки, чтобы Элридж мог уснуть в чужом присутствии, даже если обложится ножами с ног до головы, а в руку возьмёт пистолет в качестве игрушки. — Проводить тебя? — учтиво предлагает Невилл и хлопает глазами, будто так и надо. — Нет уж. Тебя потом кто проводит? — беззлобно огрызается Элридж, определённо не намеренный раскрывать свой адрес. — Но с тобой всё будет в порядке? — Нет, и кого это волнует? — и всё же бровью он владеет виртуозно, это буквально отдельный вид искусства. Невилл только пожимает плечами. Сказать, что его? Он и так слишком громко об этом подумал, наверно, весь дом услышал. Становится за себя неловко, и Невилл издаёт нервный смешок. Вот теперь его наверняка слышала ещё и вся улица. Невилл много и открыто говорит о своих снах, и эти люди его слушают с интересом. Ему нравится общаться с ними, даже если временами они друг друга совершенно не понимают. Тайные знания можно трактовать очень по-разному, иногда они спорят по этому поводу, однажды даже дошло до драки, хотя сам Невилл не участвовал. У Общества Святой Гидры было восемь голов, смотревших в совершенно разные стороны. В этом была её сила, но в этом же заключалась и проблема. Левая голова не всегда знала, что делала правая. Тело же, которое собирало их вместе, иногда не думало ни одной из своих голов. Зато снов у них в восемь раз больше, и это если не считать всех возможных их вариантов. Если назвать все различия, то можно узнать всех своих врагов, но в конечном итоге они просто перестанут таковыми быть, обретя свои имена. Имена даются только друзьям, по крайней мере до свершения вероломного акта предательства. Получается, что у врагов нет имени, но и там, где нет врагов, нет никаких имён. Больше никому Невилл не рассказывает про свою змею. Он отчего-то чувствует себя довольно неловко, вспоминая ту ночь, хотя они отлично провели время за короткой беседой, а до этого интересно переругивались — вернее, это Элридж пытался с ним поругаться, пока он старательно этого не замечал. Со стороны Элридж был сосредоточением злобы, нахохлившейся птицей, у которой вместо перьев — ножи. Забавно, но перочинные ножи, например, нужны для того, чтобы эти самые перья снимать. Можно ли убрать одни ножи другими? Так ли работает дуэль? Иногда в голову Невилла лезли очень странные мысли, но он им не противился. В глубине души он и был этими странными мыслями, оглушительными, как тишина за ними следующая. Теперь Невилл знает о незримом намного больше. Что ему самому ближе Стук, и что поэтому он звучит… Ну, просто звучит, громко и со всех сторон, и озвучивает всю эту умную, но всё-таки чушь. Он открывает двери не только для других, но и для себя — в конце концов это работает в обе стороны. Расширяет границы. Впрочем, не все этого хотят, и некоторые будут сопротивляться особенно рьяно. Не то чтобы Невилл собирался спрашивать их разрешения, но он всё ещё старался быть добрым и вежливым. Добро должно быть с кулаками, но ими Невилл владел плохо. Может, проще быть добрым с ножом? Адепты Грани, коих здесь было трое, владели им довольно виртуозно. Сам этот принцип был не только о борьбе и битвах, но и о хитрости, силе, может даже агонии, что за ними следует. О доброте — ни слова, и если Роуз и Виктор хотя бы казались вежливыми и временами дружелюбными, то Элридж даже не пытался. Было странно знать, что у него есть другая грань, сидящая ночью с забинтованным боком и благоговейно гладящая змею. Возможно, принцип был ещё и об этом, и роднился со стуком — если дверь открывается в обе стороны, то за ней с обеих сторон что-то есть. Кроме ран, конечно, они — сама дверь. — У тебя не найдётся ножа? — Тебе в руку, ногу, между рёбер? — Элридж хмурится. Да кому вообще в здравом уме может прийти идея задать ему столь глупый вопрос? Разве что Невиллу. — В руку, — выбирает Невилл, протягивая эту самую руку будто для рукопожатия. Вздёрнутая бровь не умаляет его энтузиазма получить желаемое. В конце концов Элридж лезет за ножом в ботинок и не вонзает его в протянутую руку, а вкладывает рукоятью и даже в издевательском жесте осторожно сгибает чужие пальцы вокруг. Невилл с ножом выглядит неправильно и даже смешно, но Элридж научен, что не стоит смеяться в лицо вооружённым людям, когда они слишком близко. Сам он бы немедленно замахнулся в ответ, например. Сколько бы времени ни прошло, отучиться судить других по самому себе — трудно. — Ну и зачем тебе нож? — Чтобы быть добрым, — смех Невилла нервный. Элридж уже научился угадывать его оттенки, и сейчас это была паника от собственных действий. Наблюдение всегда было важной частью планирования, даже если никакого плана не требовалось. Иногда контроль нужно было отпускать, чтобы он скользящим в неизвестность тросом не прорезал до кости ладонь. — Не переусердствуй с добротой, а то получишь в два раза больше и ещё сверху, — ему не жалко этот нож-перо. Людям иногда внезапно дарят подарки, он и сам такие получал. Иногда жертвы их дарить не хотели, иногда это Элирдж не хотел их забирать сам, но в жизни бывало всякое. — Спасибо… — пробормотал Невилл, благоговейно сжимающий в руке нож. Он впервые держал не кухонный. Оказывается, они отличались и довольно сильно. Нужно ли его хранить в ботинке, или можно придумать что-то ещё? Бывают ли ножи специально для ботинок? Это было трофейное перо злой птицы. Возможно, крыльев у неё было не меньше, чем перьев на крыле. Птица-гидра. По мере того, как сменяются мысли в голове Невилла, Элридж старается отследить момент, когда тот вспомнит о своих хороших манерах. Не ему судить, но обычно люди пытаются одарить тех, кто одарил их самих, и не важно, рождественский это подарок или пуля в голову. Ему ничего не нужно в обмен на этот нож. Или, если честно, цена была бы слишком высокой, чтобы её озвучивать, а потому он, оскалившись, возвращается в ту самую ночь: — Я ещё историю знаю. Зевс справлял свадьбу, и все звери приносили ему подарки, кто что мог. Приползла и змея, держа в зубах розу. Зевс её увидел и сказал: «У всех остальных приму я подарки, но из твоих зубов не приму». — Они права дарят им розы? — спрашивает Невилл, бросая короткий взгляд в сторону. Даже он слышал об этой милой семейной традиции приносить цветы на могилу, которая только будет. — Они же не змеи, — Элридж тоже бросает короткий взгляд. Нет, определённо не змеи — единственная змея здесь стоит перед ним. — Да и я не Зевс, — шепчет Невилл, ведя пальцем по своему подарку. Не по грани, с ней он обращаться ещё не умеет. — Да кто бы сомневался, — фыркает Элридж. — Про свадьбу комментарии будут, нет? — И свадьбы нет, — послушно отвечает Невилл, не особо задумываясь над сказанным, но погружаясь в какие-то свои безрадостные мысли. «И, видимо, нет друзей», — едко подмечает Элридж, но ему хватает насильно привитого чувства такта, чтобы не ляпнуть это вслух. Невилл эмоционален, у него в руке нож, а в голове — неизвестно что. Зима укрывает город снежным одеялом. Оно холодное и скрипучее, как накрахмаленная в госпитале простынь, но под собой сохраняет тепло. Могила — довольно тёплое место, если устроиться в ней с комфортом. Для этого даже не обязательно быть мёртвым. Змеи прячутся в землю и спят, пока Солнце не стащит снежное одеяло. Каждое утро — маленькое убийство ночи, каждая весна — большое убийство зимы. Вместе с тем из пролитой крови всегда появляется что-то новое, она течёт по артериям и капиллярам мира, и танец её нескончаем и неукротим. На деревьях вскоре распустятся цветы, в кронах запоют птицы. Хищные почти не поют, предпочитая пользоваться лишь боевым кличем. Скоро в небе будут летать орлы, высматривая свою проснувшуюся добычу. Многие из них покинули Ирландию вместе со змеями, потеряв смысл жизни, заключённый в извечной вражде. Остались те, кто смог обрести новый. Когда-то Полковник убил Семь Витков. Он сам, вероятно, никогда не был птицей, но они определённо прониклись к нему уважением. Возможно, когда-то он учился у них. Многим позже он нашёл себе другого врага, а дочь убитого змея осталась ему давним соратником, благополучно забывшим об этом. Взаимоотношения Часов были воистину странной вещью, но не то чтобы они были сложнее человеческих, просто иносказательней. Всё ещё была зима. Урчали голуби, сбившись в стаи на коньках крыш, люди готовились к Рождеству. Невиллу всегда нравился этот праздник, хоть и не всегда было, с кем его встречать. На этот раз он был избавлен от одиночества приглашением отметить рождение Имени в госпитале Святой Агнессы. Тот странный человек решил обосноваться в его пустеющих комнатах, не то напоминавших о работе, не то кажущихся оплотом так и не записанных историй болезни. Книжный магазин, где они и познакомились, нравился Невиллу многим больше, потому что там было тепло и уютно, но главное ведь — хорошая компания, верно? В тот самый раз он покупал книгу о змеях, чтобы узнать, кого решил пригреть. Сейчас он мог назвать это самой странной чередой случайных событий в своей жизни, и не то чтобы ему это не нравилось. О, должно же хоть что-то быть более странным, чем он сам. Они собираются в фиолетовой комнате. Пахнет хвоей, глинтвейном и очень сильно — свечами. Клифтон, кажется, притащил всё, что хранилось в загашниках церкви. Алкоголя, впрочем, было всё-таки больше, и Невилл сильно сомневался, что можно столько выпить, даже если запереться здесь на неделю и питаться одним спиртным. Да и не мог он себе это позволить — ему нужно быть добрым к своей змее. Она могла обходиться без пищи достаточно долго, но что насчёт хорошей компании? Змеям Невилл нравился больше, чем людям. Нравились ли ему змеи больше, чем люди, наверняка ответить он бы не смог. Впрочем, он привык к ним всем, и они привыкли к нему в ответ. Этот змеиный клубок был своим, родным. Или, может, Невилл находился в птичьем гнезде, где птенцы весело щебетали о только что узнанных откровениях. Он всё ещё говорит о снах, и как Стук выманивает других из невежества, эти разговоры выманивают его из тоски. Сегодняшняя ночь блестит от снега и радости в чужих глазах, луна отдыхает за облаками, лишь слегка выдавая себя ореолом блеска. Невилл довольно красноречив, у него грамотная и поставленная речь, а не слушать его очень трудно — голос сам врывается в уши против воли. Алкоголь ослабляет барьеры, комната начинает плыть. Невилл в своей жизни не пил так много, но за компанию с другими даже не заметил, как перебрал. Всё вращается, крутится-вертится, и его откровенно шатает, даже если привалиться к стене. Вдоль неё он и выползает из помещения на воздух — ему нужно проветриться и, может, растереть себе снегом щёки. Главное чтобы его самого кто-то забрал с холодной улицы если что. Хочется пригреться на чужой груди, ощущая тепло. Хочется кого-нибудь укусить от переизбытка чувств. Невилл тяжело дышит, когда ему на затылок вдруг опускается рука и утыкает лицом в сугроб, из которого грубо вытягивает за волосы. Взгляд не сразу фокусируется, Невилл даже не помнит, когда он вообще успел сесть недалеко от порога, и не сразу узнаёт, кто вцепился ему в волосы на затылке. Элридж сидит рядом, от него несёт спиртным, он отчего-то зол и не понятно, шатается сам, или это продолжает качать только Невилла. Абсолютно не думая, он тоже кладёт руку ему на затылок и макает лицом в сугроб. Слышится тихое рычание, но оно скорее радостное. Где-то недалеко от них из другого сугроба выныривает весь в снегу Портер — у него на голове жуткая причёска с корочкой льда. В шею Невилла прилетает снежок, заставляющий отпустить чужие волосы и недовольно потереть место удара, от которого подтаявший снег устремляется под ворот пальто и рубашки. Кловетта пьяно сползает по дверному косяку в чужой куртке и одном только сапоге, радостная до безобразия. Они почти все высыпались на улицу, ужасно пьяные и толком не соображающие. Тристан и Лэйдлоу грозятся запустить фейерверк. Госпиталь Святой Агнессы пережил многое, но вряд ли сможет справиться с этим — первый залп исчезает в его окне, и пожар не разгорается только чудом. Невилл отстранённо думает, что даже если бы здание загорелось, они бы просто завели вокруг хоровод, а потом попадали бы в снег, разрыв его руками, чтобы устроиться спать. Может, до весны, может, навсегда. Он даже не помнит, как уснул. Голова гудит разозлённым пчелиным ульем, кажется, давно уже светло. Невилл чувствует себя заболевшим не только от ужасного похмелья, но и потому, что отключился в мокрой от снега одежде и явно заработал переохлаждение. Но под боком тепло, в ногах тоже. Кое-как проморгавшись, он дёргает того, на ком уснул, за свободно болтающуюся лямку подтяжек, даже не надеясь разбудить. Они и правда как клубок змей — Невилл уснул на Элридже, у него самого на бедре дремала Энид, укрытая ворохом верхней одежды. Кажется, там было и пальто Невилла, которое он благородно пожертвовал даме, попавшей в беду. Элридж спит на одежде Изабет, но самой женщины нигде не видно. Комната похожа на поле битвы — огарки свечей, разбитые бутылки и с виду мёртвые люди, забывшиеся в своих снах. Эту ночь Невилл помнит очень плохо, примерно настолько же, насколько плохо ему было сейчас. Воспоминания о сне перемежаются с кадрами вечера — вдалеке сияет Слава, Дороти клюёт его в губы под бог весть откуда взявшейся веткой омелы, мертвецы шагают в дверь, он кутает Энид в одежду и предлагает прилечь ненадолго, звук барабана кажется оглушительным, он утыкается носом чью-то шею и кусает, надеясь, что не ядовитый. Укус находится на шее всё ещё спящего Элриджа, расплывается там ужасным пятном с чётким следом зубов и сине-бордовыми подтёками крови под кожей. Болит рука — кажется, в ответ его предупредительно полоснули ножом. Лезвие, зажатое в руки Элриджа, покрыто запёкшейся кровью. Вставать Невилл даже не собирается и прикрывает глаза снова, потому что с открытыми ужасно тошнит. Ещё, кажется, его начинает лихорадить. От громкости собственных мыслей голове только хуже, и он надеется, что его не слышит никто другой. Сейчас за себя даже не стыдно — слишком плохо для подобных переживаний. Как ни странно, но более неловкой всё ещё кажется не та ночь, в которую они все напились, разгромили госпиталь Святой Агнессы и вырубились кто где, сбившись в стайки в поисках тепла. Большинство, правда, вполне цивилизованно покинуло мероприятие, зная и свою меру, и имея чуть больше самоконтроля, чем прочие. Невилл не был в их числе — его растолкали к вечеру, уже насквозь простуженного и почти высохшего, и даже проводили домой. Как оказалось, где-то недалеко живёт Сильвия, чуть дальше — Сли. По Сильвии вообще нельзя было сказать, была ли она на празднике, а вот Сли болезненно сжимал голову руками всю дорогу. Невилл клацал зубами и боролся с желанием очистить желудок, в который безжалостно опрокинул слишком много спиртного ранее. Сейчас бы это уже не помогло, нужно было раньше, когда он только вывалился на улицу подышать свежим воздухом и поваляться в сугробе. Невилл лежит дома с высокой температурой и надсадно кашляет, схватив сильную простуду, грозящуюся перерасти в воспаление лёгких. Змею не пошлёшь ни за горячим чаем, ни за едой хотя бы для неё самой. В какой-то момент мысль выпустить несчастное создание на охоту кажется соблазнительной, но Невилл только переворачивается на другой бок и прикрывает глаза. Сны не идут — он проспал, кажется, уже двенадцать часов, и ему всё не становилось легче. В голову упорно лезло тепло, хотя холодно сейчас точно не было — у него был жар, комната казалась душными тропиками, и одеяло валялось в стороне. Момент попадания в дом он помнил смутно — только то, что где-то потерял ключи, и замок пришлось вскрывать. Это не заняло много времени, даже не отложилось в памяти, но сейчас вдруг в ней завозилось. Раньше Невилл и представить не мог, что будет вскрывать замок в собственный дом, потому что потерял ключи. Интересно, как сильно он будет удивляться, если вскроет замок к кому-то ещё. Что-то на кромке сна шепчет, что он это сделает и не раз, и Невилл хмурится, жмурится и всё же забывается в беспокойном сне. Он проводит в нём много времени, даже слишком. Там стены дома без стен и двери, у которых нет замков, но которые можно открыть. Из некоторых течёт кровь. Благородно ли будет их зашить и перебинтовать, или стоит расковыривать рану, делая только больнее, чтобы она никогда не зажила? В конечном итоге Невилл почти пропускает Новый Год. Простуда кажется затяжным похмельем, настроение гадкое, свет за окном нервирует, как и его отсутствие, в последние сутки знобит. Он не выходит из дома всё это время, раздражённо думает о пропущенной работе и даже в мыслях хрипит и сипит. Новогоднюю ночь он проводит в обнимку со змеёй, размышляя, стоит ли дать ей имя. В конце концов у каждого друга должно быть имя, а за проведённое вместе время эскулапова змея была ему чуть ли не названным братом. Невилл решает, что назовёт своего друга Эзоп — возможно, это не самая странная ипостась, приписываемая автору басен наравне с тем, что он на самом деле и не сочинял. К тому же этот раздвоенный язык действительно похож на эзопов — очевидно являющийся всё ещё языком, он был достаточно странным, чтобы привлечь внимание, но недостаточно странным, чтобы его не понять. Ну и прежде всего он был змеиным, а змей Невилл любил. В новом году синяк на шее Элриджа так никуда и не делся. Сам его обладатель смотрит очень хмуро, лезет в карман и бросает в руки его содержимое. Невилл ловит рефлекторно, не задумываясь о том, не запустили ли в него метательным ножом. Вещица для этого слишком маленькая, и мгновениями позже Невилл узнаёт в ней ключи от своего дома. Так вот где он их потерял. Или вот кому он их подарил? События той ночи он так и не вспомнил до конца, и потому она казалась менее неловкой. Даже не было стыдно заглядывать в глаза остальным, ведь там неловкости теперь плескалось не меньше. Вот смотреть в глаза Элриджу, у которого взгляд хищной птицы и ножи-перья, было стыдно. Он его укусил, и у него всё это время были ключи от дома. Ужасно. — Спасибо? — задушенно шепчет Невилл, словно ему вцепились когтями в горло. — Ты меня укусил. В шею, — Элридж вопросительно вскидывает бровь и явно ждёт в качестве объяснений не что-нибудь вроде «я был очень пьян и не понимал, что делаю», а нечто более значимое. Но Невилл тупит взор и сжимает губы в тонкую полоску. Ему самому хочется спросить, а как именно его ключи оказались у Элриджа, и почему тот их сразу не вернул. Или почему не пришёл проведать, ведь знал, куда. У него были ключи. Он, в общем-то, мог сделать всё, что угодно. — Река он, как же, — хмыкает Элридж и оставляет все вопросы подвешенными без ответа. Эти слова будто ударяют ножом в руку снова — между прочим, она тоже не зажила и болит. Невилл только надеется, что он всё же не ядовитый. След от укуса даже спустя время выглядит так плохо, что кажется, будто бы да. Может, он гадюка, притворяющаяся ужом? Не должен ли он был замёрзнуть в сугробе? Или… Возможно, он скорпион. Вот и доверяй после этого тем, кто просит нож только чтобы нанести вред даже без его применения. Перо у него было с собой, но, как выяснилось, и без него Невилл вполне справлялся. — Прости, — пристыженно шепчет он. Получается пронзительно громко, так, что он сам от этого и вздрагивает. Элридж, уже собиравшийся уйти по своим делам, оборачивается. — Басню хочешь? Про змей, всё как ты любишь. Змея подползла к сыну крестьянина и укусила его насмерть. Крестьянин, не помня себя от горя, схватил топор и засел возле её норы, чтобы убить сразу, едва она покажется. Выглянула змея, и ударил он топором, но по ней не попал, а расколол возле норы камень. Но потом стало ему страшно, и стал он просить змею помириться с ним. «Нет, — ответила змея, — ни я не могу тебе добра желать, глядя на трещину в камне, ни ты мне — глядя на могилу сына». Стоило бы огорчиться, но Невилл лишь улыбнулся. — Я назвал змею Эзопом, — делится он, сочтя эту тему жутко важной и интересной для разговора в эту конкретную минуту. — Потрясающе, — ухмыляется в ответ Элридж, и в его взгляд возвращается живой интерес. — Когда новые басни переведут? — Он пока только думает, — подыгрывает Невилл, зацепившись за шутку и изменение настроения. Обычно ему ужасно трудно понять, как подстроиться, но сейчас он и правда ощущает себя рекой. И лягушкой. И скорпионом. Да вообще всеми персонажами басен, если уж честно, даже расколотым у норы камнем. — Вино очень развязывает язык. Зубы тоже, — бросает Элридж напоследок. Невилл чувствует, как яд, что попал в кровь Элриджа вместе с укусом, выплёскивается словами наружу, и становится спокойнее. От нервного смешка, впрочем, это всё равно не спасает. Во времена чуть менее давние перья птиц, что хранили на себе отпечаток Славы, использовали для записи некоторых особенно сокровенных знаний. Но чтобы птицы, чьи перья несли свет, не заскучали без своего врага, писались эти знания кровью и ядом змей, что было не очень практично и совершено не способствовало вылизыванию текста во всех смыслах. Тем не менее на птичьих перьях змеиная кровь поднималась ввысь до сих пор, только чтобы обрушиться на бумагу историей охотника и добычи. Цель каждой охоты — трофей, но и трофей без охоты — ничто. Нарисовать двери самостоятельно непросто, но возможно. Невилл и правда старается, выводя на бумаге очертания той, что видел во сне. Гирби говорит загадками, используя эзопов язык. Невилл знает его достаточно хорошо, чтобы суметь назвать все ответы, но ему нравится процесс рисования двери. Пара капель крови, несколько засечек ножом. Единственное перо в доме Невилла — нож, и писать им неудобно, но проделывать двери — вполне. Что нельзя нарисовать, то наверняка можно вырезать, чем он и занимается. Эзоп извивается в своём импровизированном террариуме, ожидая весну. К ней, вероятно, Невилл научится понимать, что ему говорит змея. Возможно, она даже придумает свою притчу, которую можно будет скормить Гирби в обмен на обещание не пускать следом тех, кто не знает ответ. В конце концов если есть законы, действующие только во сне, то должны быть и преступления, которые можно совершить только там. Он пытался изучить Грань и понять, что находится на острие и по обе его стороны. Согласно их доктрине, мир — это война. Каждое событие, которое может произойти иначе — битва, борьба между альтернативными исходами, и мудрость заключается в том, что эти битвы можно выиграть. Внимание Часов обращено на самые кровопролитные войны, и после этого истории заплетаются, как волосы. Невилла, впрочем, всё равно больше интересуют раны, в этой войне нанесённые. Должен существовать ключ к каждому замку и замок к каждому ключу. Если бы ключ был Часом, какой замок он бы открыл? А если ключ — это сам Невилл, то где находится его замок? Или если он — это замок, то у кого ключи? Мысль возвращается к ключам от дома. Он уже попытался от них избавиться весьма причудливым способом. Элридж говорил, что в Ирландии действительно нет змей. Не то чтобы он искал их под снегом, но их присутствие не ощущается — он следил. Невилл слушает настороженно, выискивая, что из слов можно счесть за шутку, чтобы вежливо посмеяться над ней. К счастью, ему облегчают задачу, подсказывая, что его самого не позвали потому, что никаких змей Святой Патрик туда не пускает и по сей день. Особенно тех, что кусаются. Звучит убедительно, но о, сердце Элриджа на этом замечании так заполошно бьётся, что его щёки начинают краснеть. Не придумав ничего лучше, Невилл снова вручает ему ключи, добивая окончательно. Нож так и не пригодился — его добро явно било чем-то другим и сразу под дых. На самом деле большую часть времени Элридж хамит, пускай и освоил слова вроде «спасибо» даже слишком искусно, и ведёт себя просто ужасно, и даже у главы культа не всегда хватает терпения за этим наблюдать. Может, он и перестал выхватывать нож по поводу и без, но резал без него тоже, и давать ему даже книгу было опасно — мог полоснуть и ей. Невилл пропускал это мимо себя с завидным упорством, раз за разом разрезая хамство, как волнорез, и смеялся невпопад над угрозами. У них даже был общий язык — эзопов. И, собственно, знакомство с Эзопом — тоже. Невилл никому больше не рассказывал по змею. Элридж про неё всё-таки грязно пошутил, но сам же и покраснел от шутки, наблюдая за реакцией Невилла. Удивительная у него черта — гонять кровь по организму или из него. Прямо как сердце. Стучит. У Невилла тоже — он ужасно хочет на ком-то пригреться, хотя уже укусил. И ещё, может, чтобы его высоко подняли и разбили о землю, как осколок луны. Его душа открыта настолько широко, что почти больно. В ней заблудились гордость, сострадание, ненависть и страх. И самую малость то, что умеет делать правильный выбор. По ночам всё ещё было тоскливо. Невилл занимал их чтением, таская книги из нового штаба — госпиталь пришлось покинуть после Рождества, потому что не только Бюро могло отыскать их там после наделанного шуму, но даже самая простая полиция. Спустя время они вернулись в магазин, с которого всё началось. Цикличная история, замыкающаяся в уроборос. Чем бы ни было их будущее в госпитале Святой Агнессы, в этой истории его больше нет. Чувство неловкости всё ещё не приходит за ту ночь, как и воспоминания о ней. За некоторые другие, если честно, Невиллу стыдно намного сильнее, по абсолютно разным и часто надуманным причинам. Ему нравится, что не он один такой. В книгах пишут много всего, например, о древней истории про кровь и её выходы. Прочесть вслух — всё равно что услышать шипение меча. Очень, кстати, похоже на Элриджа. Каждое сожаление — это порог, и каждый порог можно пересечь в обоих направлениях. Невилл скачет туда-сюда и всё никак не устроится. Вертится с боку на бок в постели. Почти извивается, как Эзоп в террариуме в ожидании весны. Ножи, опасности, вещи не на своих местах — много чего среди ночи лезет в голову. И тоска, очень много и много тоски. Змеи. Ключи. Раны. Одна вполне конкретна дверь и какое-то абсолютно непреодолимое расстояние протянутой руки и сжатых на плече пальцев. Замок ищет свой ключ, стена ищет свою дверь, Невилл ищет свои душевное равновесие и тепло. Быть добрым с ножом совершенно не легче. Скорее он становится злее, если к нему это применимо. Правильный выбор ведёт к победе, но только победа определяет то, какой выбор был правильным. Невилл путается и закрывает глаза, забываясь в беспокойном сне. Он знает притч даже больше, чем Гирби, но ответов они не дают — он неправильно задаёт к ним вопросы. На бутылку игристого он смотрит как на врага. Идея немного выпить оказывается отвратительной, как и сочетание с яичницей. И ведь даже Эзопу не предложишь. О чём он только думал, ведясь на это? Впрочем, держи друга близко, а врага — ещё ближе… За самое горлышко. В некоторых историях это придаёт смелости, в других — стирает воспоминания. В этой — всего понемногу, и Невилл возвращается к чтению книг, расширяя собственные горизонты — Стуку просто не сидится спокойно, ему нужно кого-то откуда-то выманить, пускай даже себя. Всё в конечном итоге сводится к выбору между Вечностью и Историей. Есть только одно место, где можно быть в безопасности и от того, и от другого, и это не то место, где кто-то хотел бы оказаться. Тюрьма, существующая в определённых историях. В этой она лишь на страницах книг. Неразумные слова отпирали неразумные двери, и только при помощи мудрости их можно закрыть. Может, запаять в сосуд — они должны быть наполнены только лучшим, чтобы воссиять в нужный момент, и в то же время должны быть прозрачны, являя миру то, что в противном случае было бы скрыто. Даже самые отвратительные истории могут быть прекрасны, отделённые тонкой ширмой: фундаментальные недостатки, непреодолимые ярлыки, накаляющаяся ненависть, портящие жизнь перемены, обнажённые и раскрытые шрамы. Однажды стук разобьёт сосуд, и чем бы ни было его содержимое, его больше не будет. Ночь холодна и неприветлива. Луна скрылась за облаками, лишив улицы своего света. Невилл дышит свежим воздухом и бродит недалеко от дома, пытаясь нагулять сон. Тревога расправляет над ним свои птичьи крылья, готовая поднять высоко к знаниям только чтобы убить. Это чувство давит. Он опять делает что-то неправильно — недостаточно вежливо себя ведёт, слишком громко говорит, неприятно смеётся. Подбирается слишком близко. Душит. Может быть он не гадюка, а питон, и ему здесь вовсе не место. Какая хищная птица появится по его душу? Хочет ли он разыскать погибель сам? То, что принимает верные решения, шепчет, что да. И Невилл идёт искать. Но не находит. Развязываются шнурки, распахиваются окна, и все их петли будто бы смазаны. Расходятся облака, которых нет, и болит кое-как зажившая рана. Невилл вспоминает Терезу с её секретами, вспоминает плачущего Гирби. Невилл нравится змеям, и пускай они не сползаются к нему из-под земли сейчас, дверям этой ночью определённо стоит его бояться. Слова — это тоже оружие, и до их появления люди были безоружны. Ими же можно обезоружить сейчас. Вежливость, например, отлично позволяет отбиваться от хамства, пускай даже подчёркнуто вежливого. Главное продолжать делать вид, что всё хорошо, и не тереть глаза слишком явно. Под ними глубокие тени, которые заполняет печаль. В конце концов Элридж вскидывает бровь вопросительно, отвлекаясь от своей ругани с Портером — он и сам не помнит, что они не поделили на этот раз. Но чувства его обостряются, страсти накаляются, в каждом жесте проглядывает ярость. Элридж соглашается выйти на воздух и немного остыть. На улице достаточно холодно. Невиллу нравится лунный свет, то, как причудливо он искажает вещи. В его свете многое кажется слишком красивым, даже изъяны. Он знает, что Элридж не видит всей этой красоты и никогда не увидит, это нормально — глава культа тоже не видел, и с этими разговорами Невилл к нему просто не лез. Он и сам понимал далеко не всё, но хотя бы старался. Отвечать себе на некоторые вопросы не хотелось, но было необходимо. Все Часы определяются их противостоянием другим Часам… Точно так же, как мы определяемся выбранными нами битвами. — Что тебе нравится? — спрашивает Невилл, смотря на то место, где в любое другое время оказалась бы луна. Сейчас её украло время. — Власть, — выплёвывает Элридж. Он глубоко дышит, прикрыв глаза. Успокаивается. Доверие — осколок меча, что ранит того, кто держит его в руках, и того, в чьё сердце он будет вонзён. Стоять так близко и расслабленно со многими другими людьми рядом Элридж никогда бы не рискнул. От Невилла не исходило никакой угрозы, разве что его личному пространству. След укуса давно сошёл, остался лишь крошечный шрам. Очень тёплый. Невилл тихо смеётся, не так, как это делает, когда считает нужным. Его смех звучит музыкой ветра. Он знает, что ко всякой власти нужны ключи. Как к дому, например. Может, как к сердцу. У своего он хранит теперь отмычки — с ними гораздо легче. — Ты был в аукционном доме? Там довольно роскошно, хотя новый похож на клетушку, — Элридж окидывает Невилла взглядом. От роскоши в нём примерно ничего, как и от властности. Иногда, впрочем, это совсем не главное. — Нет, и я не пошёл бы туда один. Знаешь, я вообще ужасно неуютно чувствую себя в окружении незнакомцев. И в таких местах, полагаю, тоже, — он не качает головой, но это слышится в интонации. Извиняющейся. Ему не понять красоты этого, как бы они ни старался. — Компания? — Элридж вскидывает бровь, но не ту, что обычно. Это сбивает с толку, и Невилл кивает, зная, что сильно пожалеет об этом прямо сейчас, минутами позже и годы спустя. Элридж склоняет голову молча, предлагая уйти. Как хищная птица смотрит на свою добычу, которую не планировала получать. Возможно, подозревает, что она попытается его прикончить, и не то чтобы он сильно заблуждается на этот счёт. Эту историю они уже проходили. — Ты же получил, что хотел, нет? — Элридж больно пихает Невилла под рёбра, потому что не умеет иначе. Жест красивый, отточенный, и попадает в самую цель. — Да? Нет? Прости, я совсем запутался в этом. Мне жаль. — Не можешь перевернуть мир — переверни себя, и мир перевернётся следом. Отлично работает с телами и двусторонним клинком. Невилл вновь смеётся, и смех этот от неловкости. Но, стоит признать, он всё равно звучит приятно. И самую малость громко. — Спасибо за совет, я воспользуюсь им, когда представится случай, — кивает он, замолкая. Луна вернулась на небо и смотрит на него, одинокая в окружении звёзд. Впрочем, может, не одинокая. Или Невилла это больше не так волнует — обычно он думает об этом под утро в собственной спальне. Элридж внезапно прищуривает глаза и раздражённо выдыхает, мазнув острым взглядом и будто распоров кожу: — Только попробуй укусить меня за губу — ткну ножом тебе между рёбер. И это предупреждение Невилл понимает сразу, расплываясь в улыбке, и тянется ближе, будто над ними всё небо — омела, сейчас снова Рождество, а они чертовски пьяны и планируют что-нибудь сжечь. Только замирает вдруг в полушаге, растеряв всю решительность — чтобы уговорить его действовать, пожалуй, даже явных намёков недостаточно. Элридж всё делает сам. Можно не понимать друг друга до конца, но говорить на одном языке. Как охотник и жертва, как змея и птица. На эзоповом языке. На языке, у которого нет названия, но есть воплощение в действиях. У Элриджа щёки краснеют, но Невиллу это совсем не важно, и он не боится получить ножом в самое сердце — у него самого есть нож и, возможно, кроме удушающих объятий есть яд. И если его поднимут выше, то падать они будут вместе, и не важно, с небес на землю или в постель. Где-то вдалеке недавно взмывший в небо орёл душит гадюку, только согревшуюся на пепелище, и оба они умрут, лишив своих хозяев того, чем они могли бы стать что вместе, что порознь. Это не их история. У них — раздвоенный язык. Возможно, поцелуй стоило бы назвать лернейским.