Порог слабости

Это всегда начиналось одинаково. Словно пара электрических разрядов, стрелой пронизывающих всё тело от макушки до пят — предчувствие его появления, отголоски огромного запаса проклятой энергии. Бушующей, неутомимой, подавляющей и пугающей своей силой. В такие дни она словно становилась острее на ощущение — будто бы её владелец и сам становился опаснее, хотя казалось бы — он и так словно атомная бомба, затянутая в тёмную форму колледжа. Потом — ключ в замке двери. В эти дни он звучал как-то по-особенному — каждый быстрый поворот оканчивался грохотом остановившегося механизма и отчего-то звучал в было уютной тишине их небольшого дома жутко-пробираще до костей. Сугуру уже в этот момент понимал всё. Закрывал глаза, прислушиваясь к человеку, внезапно застывшему за дверью, не решающемуся вынуть ключ из замка. Делал глубокий вдох вместе с ним, словно готовясь совершить шаг в беспроглядную бездну. А после дверь открывалась.

***

— Сатору, душ. — Забей. Я сходил в отеле перед перелётом. — Сатору, душ. Это вообще реально — звучать убедительно, когда дыхание сорвано? Гето прикусывает распухшие от грубых поцелуев губы и морщится, когда чувствует на шее очередной болезненный укус. Они не виделись целый месяц, и секс почти на пороге дома после долгого расставания — это очень горячо, но всё снова идёт по-ёбаному неправильно, а ещё у Годжо вновь сорвало крышу. Он цыкает — раздражённо, вдавливает Сугуру в стену ещё сильнее, до боли стискивает в объятьях и, пожалуй, слишком настойчиво вжимается бедром в чужой пах. Горячо дышит, опаляя нежную кожу у кадыка, и тело реагирует моментально, что хоть взвой, но Гето уже знает — нужно потерпеть всего минуту. Сатору послушается. Всегда слушается. Это даже могло бы польстить в иной ситуации — Сатору, мать его, Годжо всегда слушается его команд. Он каждый раз раздражённо фыркает, может раздосадованно кривить красивые губы, смотрит через свои грёбанные повязки прожигающе — пусть Гето не видит, но знает это, и слушается. — Бесит. Не скучал? — язвительно спрашивает он, неохотно и медленно отстраняясь от Сугуру. Длинные пальцы вжимаются в холодную стену совсем рядом с головой Гето. — Это не имеет ничего общего с тоской по мне, и мы оба это знаем. Гето облегчённо выдыхает, потирая разболевшийся затылок — Сатору неплохо приложил его о стену в своей больной страсти. — Так, значит. — Просто успокойся. Глаза закатывает. Сугуру знает, и не важно, что повязки всё ещё мешают им столкнуться взглядами. — Ладно, — Годжо ухмыляется, замирая на секунду. Просчитывает что-то в своей отбитой голове, а после хватает Сугуру за крепкое запястье и дёргает за собой, срываясь с места. — Идём со мной. Гето выругивается сквозь зубы, спотыкаясь на первом же шаге, но не пытается возражать. Дверь в ванную закрывается с грохотом, когда они заходят внутрь.

***

Забавный факт — Сатору не умеет плакать. Грустить. Жаловаться. Пускаться в причитания и чрезмерную рефлексию. В плане, может быть и умеет, но явно не спешит это умение демонстрировать, оставляя ощущение полного отсутствия эмоционального интеллекта. Но в действительности, всё дело было только в том, что он выбирал немного иную стратегию переживания всего того бесконечного дерьма, что с ним происходило. Идиотские шутки — это про него. Ему двадцать семь в этом году, а Нанами всё ещё находит распиханные по карманам строгих пиджаков непотребные рисунки на клочках бумаги, студенты ухохатываются с его подростковых проделок и любви к показушничеству. Они и сближались с ним быстро из-за этого — сенсэй порой вёл себя на все пятнадцать. Ещё, пожалуй, он умел заботиться. По-своему, конечно, без лишних привязанностей и дружбы до самой смерти, но Сугуру уже сбился со счёта — сколько человек обязаны Сатору жизнью за то, что он просто защитил их перед верхушкой и дал второй шанс. Да, сам он и вовсе объяснял это вполне прагматичным подходом — живые шаманы лучше мёртвых, верно же? Но Гето порой видел в его глазах эту опасную тихую злобу за людей, которых незаслуженно обрекли на смертную казнь. Живую злобу. За людей. Понимаете? И всё же, когда всё наваливалось чёрным, вдавливающим в землю, комом, когда происходило что-то настолько отвратительное, что шутка застревает в горле и впору сесть и наконец-то разбиться, он снова выдерживал. Снова улыбался. Снова решал вопросы. А после вновь застывал на пороге собственного дома, прежде чем предпринять очередную попытку, наконец, добить себя. — Сатору, уймись. Если забыть о всей этой Бесконечности, шести глазах и врождённой неоспоримой охуенности, а оставить только сравнение физических данных — Гето выигрывал. До сих пор. У него чуть больше свободного времени для тренировок, внимательность, позволяющая быстро предугадать чужие движения, а ещё — чёткое знание того, как следует атаковать самому. Но в такие дни он проигрывал — терялся от незнания, как правильно поступить, поддавался чужому напору и неизбежно страдал от чрезмерно резких действий Годжо. Сегодня Сатору особенно неаккуратен, и когда Гето вновь ударяется затылком о холодную стену, ему хочется прибить этого придурка на месте. — Если ты замолчишь. — Блядь, ты… — Просто хватит болтать. Это так сложно? Гето морщится от бьющих по лицу струй душа и тянется к выкрученной на максимум ручке холодной воды, в это же время чувствуя, как чужие пальцы требовательно стаскивают бельё с бёдер. Годжо опускается на колени перед ним, раздражённо дёргая намокшую ткань вниз до колен и открывает рот, горячим дыханием опаляя кожу. Ах блядь, снова. Сугуру сглатывает, наконец убавив напор воды, и удобнее опираясь спиной на холодный кафель. Он не может ему отказать. Никогда не мог. И даже если это акт самого отвратительного кричащего ненормальностью саморазрушения, Сугуру согласится стать частью этого, если ему это требуется. Сейчас. Сегодня. В любой другой день. Когда угодно. Он убирает мокрые чёрные волосы, прилипшие ко лбу и щеке, а после кладёт ладонь на макушку Годжо, признавая в открытую — он поддастся. В конце концов, это ведь лучшее, что можно сделать в такие моменты — поддаться. Позволить немного съехать с катушек и самому стать частью этого безумия, потому что только так получится потом остановить весь этот бред сумасшедшего, взять контроль в свои руки и мягко вывести на верный путь. Или хотя бы просто узнать — какого хрена происходит в этот раз. Главное не спешить. — Эй. Мокрые губы Сатору задевают всё ещё не вставший до конца член, начиная двигаться от головки к лобку, и Сугуру слабо вздрагивает от уверенных движений, когда длинные пальцы сжимают косточки на бедрах, обхватывают с силой — так, что скорее всего останутся следы. — Ты расскажешь мне, что произошло в этот раз, нет? Бинты. Сатору уже пару лет носит бинты — говорит, они помогают немного снять напряжение в глазах. В отличие от очков, они обеспечивают полную темноту и, по его словам, от этого легче. Было бы ещё легче, согласись он наконец на нормальную повязку, но Годжо отказывался носить что-то более удобное, просто потому что «так круче смотрится». Особенно, когда в бою приходится их срывать — они так драматично развеваются на ветру, выглядит просто потрясающе. Сатору всегда выглядит потрясающе. Это же Сатору, в конце концов. Однако… Гето быстро облизывает губы, глядя на него сверху вниз, а после аккуратно спускается пальцами к его скулам, поддевая намокшую ткань. Бинты медленно спадают с красивого лица на брюки Годжо. И у Сугуру дыхание срывается, когда он наконец видит эти голубые глаза. — Я скучал по тебе, — вдруг вырывается с губ неприкрытой нежностью. Годжо изгибает бровь на это, замирая. Гето против воли сжимает пальцы на его волосах. Он безумно скучал. Вечерами — особенно. В плане, вечерами, будучи в командировке, Сатору любил атаковать его личные сообщения фотографиями неприличного содержания с собой в главной роли. За последний месяц телефон Гето пополнился его фотографиями сделанными из отелей, наверное, в каждом чёртовом городе Японии. Фото в зеркале, фото в постели, фото прямо из душа. Сатору в брюках, Сатору в боксерах, Сатору только в одной распахнутой рубашке, просто Сатору, Сатору, Сатору, и как же, блядь, он сильно по нему скучал. На фото Годжо всегда со своей фирменной ухмылочкой и обязательно со скрытыми глазами — знает, что Гето до одури нравится его лицо, и дразнит намеренно, обещая, что снимет эти глупые повязки, как только вернётся. Сугуру почему-то всегда на это покупался и пялился на него заворожённо при каждом воссоединении, а в голубых глазах напротив отражалось тёплое самодовольство, смешанное с хищным желанием. Обычно отражалось. Не сегодня. Сегодня голубые глаза встречают его равнодушием. Абсолютно нечитаемый до жути взгляд — словно он тут отчёты о происшествии читать собрался, а не стоит на коленях, готовясь отсосать. — Эй… Случилось что-то и правда ужасное? — Сатору… — кончики пальцев касанием скользят по щеке, и это мягкое движение ощущается до ужаса бережным.

Не так.

Гето охает против воли, зажмуриваясь, когда Сатору резко берёт сразу почти во всю длину. Сугуру вцепляется с силой в белые волосы, пытаясь хоть немного приостановить его, но Сатору сегодня до отвратительного напорист. Головка то и дело упирается в глотку и проскальзывает дальше — чуть глубже, чем он решился бы в обычные дни, и в его рту преступно горячо. Это плохо. В плане, это выбивает… В плане… да блядь, это просто нечестно. Сугуру запрокидывает голову назад — то ли к всевышним силам обращается, то ли просто не знает, куда себя деть и как себя сдерживать, потому что всё идёт вообще не по плану, и Сатору начинает брать верх со своей грёбанной провокацией. Ещё раз — они не были рядом месяц. Он ведь понимает, что он творит, верно? Понимает, конечно. Ублюдок белобрысый. Гето сжимает зубы от непонятной злобы, жаром окатившей тело, а после давит на макушку Годжо и резко двигает бёдрами вперёд, раздражаясь окончательно. Бесится сам с себя и с него, хищно щурится, когда горячий язык Сатору скользнёт под уздечкой, прежде чем вновь послушно лечь под твёрдой плотью и позволить проскользнуть в глубину рта. Годжо ведь хочет именно этого — довести до ручки. Потому что на самом деле не знает, как быть. Потому что когда нормальные люди плачут или жалуются, он всё ещё не чувствует, что хочет делать это. Всё ещё не может прочувствовать душевную боль настолько, чтобы наконец превратиться в нормального человека хотя бы на миг, и пытается изничтожить себя чужими руками хотя бы физически, снимая свою Бесконечность, и всё это так тупо, на самом деле, потому что… Не получится. Ни разу не выходило. Никогда не выйдет. Они оба знают это. Щёки Сатору покрываются слабым румянцем — от жара и нехватки воздуха, он успевает сделать короткий вдох перед тем, как обхватить губами член и, морщась от подбирающегося чувства тошноты, насадиться до самого лобка в очередной раз, опаляя кожу горячим дыханием. В уголках губ влажно от обилия слюны и смазки, грудная клетка вздымается судорожно и рвано, и он издаёт странный звук, морщась от неприятных ощущений, когда задерживается в этом положении. Сугуру тихо стонет, когда он наконец медленно отстраняется. Капли воды скатываются с белых волос на лоб и брови, падают на скулы с мокрых ресниц. Сугуру пытается медленно выдыхать, дрожащими пальцами оттирая их у уголков глаз. Так даже на секунду можно поверить. В плане… хочется верить. Словно бы слёзы. Словно бы он обычный человек. Словно бы всё может быть нормально. Хотя бы… нормальнее. — Слушай… А после Годжо бьёт его по руке и вцепляется пальцами в ладони, прижимая их к плитке. Последний вдох он хватает громко, с жадностью, а после вновь насаживается ртом до самого конца, сжимает внутри непроизвольно, и от этого по телу Гето — от низа живота до кончиков пальцев и, по ощущениям, в самом темечке стреляют электрическим разрядом, перед глазами появляется пара черных пятен на несколько секунд, и Сугуру почти не видит их душевую, заполненную паром, когда кончает с хриплым стоном. Годжо отстраняется медленно. Постепенно выпускает влажный, всё ещё твёрдый член — показательно. Мажет мокрыми губами по головке, широко открывает рот, позволяя белым каплям скатиться на подбородок, демонстративно сглатывает остатки. — Быстро, — слабый напор воды почти заглушает его голос. Сатору хмыкает, опуская взгляд и как-то растерянно глядя перед собой. — И правда скучал. Сугуру смотрит на него, не отвечая на этот странный вывод и медленно успокаивает дыхание. Вздыхает, когда Годжо широким жестом ладони небрежно оттирает губы и подбородок. Не знает, что делать, когда Сатору садится — весь мокрый, в прилипшей от влаги одежде, на пол. Когда опирается плечом о стену душевой. Когда равнодушно смотрит вперёд сквозь налипшую ко лбу чёлку. Жутко это. Его равнодушие. Они не говорят ещё пару минут — Гето знает, что бессмысленно, а у Сатору в горле саднит противно. Шум воды заглушает беспорядочные потоки размышлений, и в конце концов не остаётся ничего, кроме странной пустоты и абсолютного незнания — что делать дальше. Пик всё ещё не пройден, в конце концов. — Я приму душ. Жди в спальне, — наконец, доносится от Годжо. Сугуру поджимает губы, глядя на него. Сжимает пальцы, останавливая сам себя — лучше не трогать. А после кивает и уходит, на ходу хватая полотенце и оставляя за собой мокрые следы.

***

Сатору двигается резко. Громко выдыхает воздух, грубо двигает бёдрами и пытается опуститься до самого конца ещё на первых движениях. Придурок сумасшедший. Не получается — Сугуру придерживает его под ягодицы, не позволяя сделать это. — Не мешай, — Годжо раздражённо кривит губы. Резко ведёт бёдрами вперёд, и Гето против воли с силой сжимает пальцы на его коже от этого, рискуя оставить следы. — Не порть всё. — Ты звучишь слишком требовательно для человека с членом в заднице. — Сугуру. — Сатору. Годжо выгибает бровь, прежде чем с силой вновь двинуть бёдрами, но руки Гето до сих пор держат крепко, и он разочарованно шипит, глядя исподлобья. Двигается яростнее — настолько глубоко, насколько это позволяет чужая хватка, а после задирает подбородок, закрывая глаза. А Сугуру так хочется спасти его от него самого сейчас… Сатору красивый. Когда работает, когда спит, когда кофе пьет или когда с ума сходит — всегда красивый. Это преступление — отказывать ему хоть в чём-то, когда он выгибается в пояснице и делает глубокий вдох, давая рассмотреть игру теней на напряжённых мышцах, но сегодня Гето согласен стать преступником в очередной раз, если это позволит ему обуздать разыгравшуюся бурю. Годжо ведь на удивление крепкий — не только потому, что является обладателем золотого набора генов, передавшимся по наследству, но и сам по себе. Пусть и дурачится как ребёнок, но это он в критичной ситуации придумает лучшее решение и поможет обойтись без больших потерь. Это он найдёт подходящие слова поддержки для своих студентов, когда они впервые столкнутся со смертью друзей, и это он делает всё для того, чтобы сделать их юность неомрачённой. По крайней мере… менее омрачённой. Лучше, чем его юность.

«Нам тоже тогда было шестнадцать».

Гето услышал это от него неожиданно — после первого учебного дня в этом году. Сатору тогда зашел к Гето в кабинет после всех уроков. Сидел за партой, дожидаясь пока Сугуру наведёт в классе порядок. Шутки шутил свои идиотские. Хвастался, какие отличные второкурсники у него получились из прошлогоднего набора в колледж. А после выдал это. И выглядел так спокойно и равнодушно в тот момент, что казалось, эта фраза не значила ничего особенного. Только почему-то настойчиво пилила нервы Гето, сильнее сжавшего мокрую губку для школьной доски.

«Жалеешь?»

Спросил он спустя минуту, обращая взгляд к Годжо. Тот только рассмеялся.

«Конечно нет. Какой в этом смысл.»

Сугуру почему-то вспоминает о том вечере, сейчас наблюдая за тем, как Сатору яростно опускается на его члене раз за разом, как сминает влажные простыни под острыми коленями и тяжело выдыхает горячий воздух.

Какой в этом смысл?..

Сильнейшие не сожалеют. Не устают. Не грустят по растерзанной юности. Не подают вида, что на самом деле их что-то гложет. Но если только подгадать правильный момент — где-то между тихим выдохом и сильной дрожью по всему телу, чуть раньше, чем он снова наберёт сил для сопротивления и продолжения безумной гонки, и не позже, чем поморщится от боли в затёкших ногах — если успеть в этот самый момент, то… — Сатору. Гето тянется к нему — так мягко и бережно, словно тронь он неправильно, и Сильнейший рассыпется. Длинные пальцы нежно скользят от ягодиц до копчика, подушечками пальцев выше, пока не доберутся до судорожно вздымающейся грудной клетки, не мазнут по напряжённой шее и не остановятся, наконец, на горячем лице. — Хватит. Достаточно. Однажды… очень давно, это он был на месте Сатору. Уходил от разговоров и пытался раздербанить и так кровоточащие раны в самом естестве, чтобы наконец довести себя до ручки и сделать тот неверный шаг, который так хотелось сделать. Сатору помог ему тогда. Заботился, как умел, заполнял собой всё пространство — так, что иногда дышать тяжело становилось, шутил и смеялся громко, а ещё — давал выстрадать весь гнев на реальность и её непринятие. Слушал бесконечно, вздыхал и спорил, но держал за руку, даже если с губ Гето в очередной раз срывалось презрительное оскорбление в сторону не-шаманов. Сугуру помнил всё — отчасти со странным стыдом, который и сам отчего-то отказывался принимать, но помнил всё, что привело его к тому, что он имел сейчас. И эти воспоминания давали ему сил действовать правильно. — Мы со всем справимся, верно же? Всегда справлялись, — мягко говорит Гето, оставляя поцелуй на горячей щеке Сатору, замершего перед тем, как сорваться вновь. И что-то в этом глупом успокаивающем поцелуе внезапно срабатывает правильно. Он на мгновение поджимает губы, но больше не сопротивляется. Тяжелеет с каждой секундой, расслабляясь в чужих руках, и неохотно поддаётся чужой ласке. Недолюбливает Гето сейчас за это дебильное умение выжидать нужные моменты. Немного злится на себя за то, что позволяет этим моментам случиться. А Сугуру словно назло становится ещё нежнее, и этому вообще нет никаких сил сопротивляться. У Сугуру какая-то по-своему ебанутая уверенность в том, что они справятся с чем угодно, и эта уверенность так приятно-заразительна. Не важно, что там произошло — даже если весь мир будет под угрозой уничтожения, даже если совет вынес всем смертные приговоры, даже если на Токио завтра нападёт ёбаная армия Пользователей Проклятий, они справятся. Выкрутятся в очередной раз, с ног на голову извернув законы физики и заставив мир вращаться в той скорости, в которой ему положено вращаться. Сатору приоткрывает глаза и медленно поднимает взгляд. Гето смотрит в них, словно что-то выискивая, и не может сдержаться — улыбается почти против воли, заметив стыдливо скрутившуюся в едва заметном блеске на кромке радужки усталость. Обнимает его за талию, позволяя в этот раз медленно опуститься ниже. — Смерть — это не то, с чем можно справиться, — тихо слетает с губ Сатору, когда он полностью переносит вес на крепкие бёдра Сугуру. Влажные длинные пальцы сгребают чёрную копну волос, слегка оттягивая у самых корней — странная привычка, приносящая подобие успокоения. Гето медленно выдыхает ему на ухо, когда полностью чувствует окутывающий, пьянящий жар его тела, и закрывает глаза, наконец позволяя себе немного расслабиться. — Это то, что стоит принять. Кто на этот раз? Кто-то из колледжа? Может, просто знакомый? Без разницы. Это в любом случае до отвращения ожидаемо. Белые ресницы Годжо дрожат на очередном поцелуе. Он вновь закрывает глаза, но оттаивает до конца — поддаётся мягкой ласке рук и аккуратным движениям, позволяет утянуть себя в постель, падает на спину и послушно разводит ноги шире, следуя уверенным касаниям чужих рук. — Эй, — Сугуру наклоняется к нему и зачем-то вновь аккуратно целует в щёку — так, что это кажется неуместно-невинным. Сатору фыркает, не сдерживая какой-то подбитой улыбки. Гето вечно лезет с этими нежностями в такие моменты, словно он ребёнок великовозрастный. — Сатору… скажи? — Я тоже скучал. Тоже… И Сугуру любит бесконечно эту устало-принимающую интонацию с хрипотцой на окончании фраз, вновь целует его в губы, принимаясь двигаться, и отводит отдельное место в памяти для каждого тяжёлого выдоха, так и не превратившегося в стон.

***

— Помнишь Макото? — спрашивает Годжо. Это был их второй выпуск. И первый, когда Сатору позволили самому выбрать одного из учеников. Им стал Макото — самоуверенный мальчишка с ямочками на щеках при широкой улыбке, обладающий невероятными способностями. Точнее, способности изначально у него были самыми заурядными, но вот то, как быстро он учился и с какой самоотдачей отдавался познанию магии, поражало. Скорее всего, Годжо отчасти видел в нём себя — такую маниакальную любовь к самосовершенствованию ещё поискать. Они быстро спелись, тренировались при любой возможности, и Сатору даже пару раз прилетело от Яга за выборочную любовь к своим подопечным. Гето уже понимает, что Макото мёртв. — Мне жаль, — негромко и искренне доносится от него, а ещё — без доли скорби. Это стало настолько привычным делом — терять кого-то из своих, что больше не вызывало особых эмоций. Мягкий жёлтый свет от настольной лампы заливает кухню, оставляя её в полумраке, и это кажется уютным, а ещё необходимым. Гето вернулся в их дом ещё три дня назад после затяжной миссии на другом конце страны, но ни в один из вечеров эта чёртова лампа не светила так тепло и успокаивающе, как сегодня. Даже если в очередной раз случилось непоправимое. Сугуру опускает взгляд и тень от длинных темных ресниц ложится на высокие скулы. Он готовит чай для них — него и Сатору, наблюдает за тем, как листья улуна быстро раскрываются в горячей воде. — Я — хреновый учитель? — спрашивает Годжо спокойно. Он сидит позади, оперевшись локтем на поверхность кухонного стола. Всё ещё с влажными после душа волосами, в едва запахнутом голубом халате. Уставший. Домашний. Какой-то уязвимый, несмотря на расчётливый взгляд и уверенность, легко считываемую в расслабленной позе. Сугуру по-особенному любил его таким. Сейчас Гето вздыхает, вспоминая искрящиеся энтузиазмом чёрные глаза Макото и поворачивается к Сатору, опираясь крепкими ладонями на кухонный гарнитур. — С чего ты взял? — Он был последним из их набора. И самым талантливым. Выпуск 2014-го, — Годжо смотрит в сторону, не мигая. — Теперь их всех не стало. Вроде три года учил их, как не сдохнуть, а всё туда же. Сугуру поднимает брови, убирая длинную чёрную чёлку за ухо. — Вообще-то, — он задумчиво постукивает пальцем по щеке. — Я тоже обучал их. Раз уж ты думаешь, что все пошли в расход из-за неправильного преподавания, то вина тут не только на твоих плечах. Сатору как-то невесело усмехается. Замолкает. Погружает ладонь в белые влажные волосы, пятернёй зачёсывая их назад. Капля воды скатывается с одной из прядей и катится вниз по его шее, блестящей влагой оставшись в яремной впадине. Красиво. Гето молчит, просто позволяя себе немного любоваться, просто глядя на него, потому что знает — сейчас Годжо не нужны эти тупые общие фразы про то, что потери — это нормально. Они сами подписались на это, оставшись в колледже. Сами приняли все эти новые понятия нормальности, когда согласились растить детей в своих коллег и сталкиваться со Смертью. С их Смертью в том числе. Та на удивление равнодушна и не мстительна, но при этом неумолима и приходит часто внезапно. Сугуру научился особо не привязываться к людям из-за этого, сократив свой круг близких до минимума, и бросая все силы на то, чтобы оберегать его. Пока что удавалось. — В следующем году будет поступать Мегуми, — наконец, произносит Годжо после пары минут молчания. Сугуру понимающе кивает. — Переживаешь, что он когда-то может оказаться на месте Макото? Листья улуна, наконец, успокаиваются на дне маленького заварочного чайника. Гето хмыкает и отворачивается, принимаясь разливать напиток. — Мегуми на удивление талантливый парень. Талантливее всех, кто будет с ним на курсе, я уверен. Если и погибнет, то только из-за того, что вызовет своё грёбанное чудище, — говорит он. Сатору сначала молчит, а после, осознав, глухо посмеивается. Сугуру не видит его лица, но уверен, что взгляд у голубых глаз стал чуть более расслабленным. — Просто приучи его не хвататься за самое мощное оружие в любой непонятной ситуации, и всё будет хорошо. — Да уж. Он довольно импульсивен, хотя по лицу не скажешь. — …менее импульсивен, чем ты в своё время, Сатору. — Не понимаю, упрёк это или комплимент, но спас… — Упрёк. — Вот нравится тебе иногда быть мудаком. Гето самодовольно ухмыляется. А после резко замирает, чувствуя на талии касания длинных пальцев. Сатору прижимается сзади. Вечно подкрадывается, как хищник, когда не ждёшь. Это одновременно и напрягало и приятно будоражило. От него пахнет каким-то очередным дорогущим шампунем, мягким запахом от геля для душа и им. Сугуру любит этот запах. Его проклятая энергия теперь тоже ощущается скорее приятно, чем настораживающе — успокоившаяся вместе с владельцем, она теперь не давила собственной силой, а скорее укутывала, словно тёплый плед. — Тебе лучше? — Да, я в порядке. Прости за всё это. Сугуру улыбается, чувствуя, как чужие пальцы мягко сгребают ткань домашнего хаори, когда Годжо прижимается ближе. Боже, как же они давно не виделись… — А ты не волнуешься? — негромко спрашивает Сатору на ухо. — Насчёт? — Девочки тоже поступают в следующем году. Сугуру пожимает плечами, задумчиво помешивая сахар в чае. Ложка тихо стучит о стенки чашки, когда он делает это. — Я уверен в них. Но как и в случае с Мегуми, им стоит больше работать над самоконтролем. Я, кажется, совсем разбаловал их, нет? — Разбаловал. — Виновен. Думаю, в колледже мне удастся исправить это. Они в предвкушении, на самом деле. Годжо что-то тихо хмыкает себе под нос, наблюдая за тем, как кусочки сахара быстро тают в горячей воде. Приоткрывает губы, раздумывая над тем, стоит ли дальше продолжать этот разговор и рассуждать в очередной раз, есть ли в этом всём этом — смертях, шаманизме, бесконечных миссиях — хоть какой-то резон, но передумывает. Решает спросить кое-что более важное: — Ты как сам, окей? Сугуру улыбается на это. — Подташнивает от работы. Во всех смыслах, знаешь. Он вздыхает, чувствуя как Сатору упирается лбом ему в затылок. Прикрывает глаза, кладя ладони на сжавшиеся пальцы Годжо. Струйки пара едва заметной белой дымкой поднимаются над их чашками, чтобы сплестись в странном танце. Лампа на столе всё ещё светит до ужаса уютно. Тепло чужих объятий наваливается приятной тяжестью. — …Но ты приехал, и теперь всё немного легче. И они стоят так вместе ещё минуту — берут передышку от обязанностей и навязчивых потоков мыслей, позволяют вечеру, вновь поделённому на двоих, принести немного спокойствия. Сатору не говорит Гето о том, что уже завтра ему нужно будет уехать на очередное задание и взглянуть на какого-то подозрительного школьника, почти угробившего четырёх одноклассников и серьёзно ранившего нескольких магов первого ранга. Гето не говорит о том, что в колледже у него всё сильнее назревает конфликт с Маки Зенин, прознавшей, что у Гето-сенсэя есть весьма тёмные пятна в прошлом, связанные с его особенным отношением к не-шаманам. Проблемы растворяются хотя бы на короткое сейчас. И это так хорошо в своей простоте — быть в этом грёбанном долгожданном моменте, что не хочется открывать глаз. — А знаешь… — Не болтай, Сатору, пожалуйста, — тихо произносит Гето. Слышит тихий смешок, а после всё же распахивает глаза в удивлении, когда Годжо внезапно подрубает Бесконечность и хватает его, словно пушинку, чтобы быстро потащить из кухни обратно в сторону спальни. — Да к чёрту этот чай, Сугуру.