Свет

      — Какой он?         Линь Цюши смотрит в незашторенное окно, растянувшееся от пола до потолка, жмурится от яркого дневного света, больно бьющего в глаза. Его пальцы лениво расчерчивают чужую теплую кожу на голой груди, от щекотных прикосновений покрывшуюся легкими мурашками. Они двигаются сами по себе, Линь Цюши этого даже не замечает: его мысли заняты человеком, лежащим рядом с ним, его мерным дыханием и заученным до каждого удара сердцебиением. Каково ему постоянно смотреть на него, Линь Цюши? Также больно, как на солнце?         — Кто?         Жуань Нанчжу снимает кольцо с пальца, чтобы не цеплялось, кладет его на комод рядом с кроватью и мягко вплетает свои пальцы в растрепанные темные пряди. Линь Цюши от этой ласки закрывает глаза на мгновение, кладет голову поудобнее на сильное плечо и удовлетворенно выдыхает.         — Мой свет. Ты говорил, что видишь во мне его.         Жуань Наньчжу молчит некоторое время, продолжая задумчиво пропускать сквозь пальцы гладкие, сыпучие, словно песок волосы. Минуты в тишине ускользают точно также. Раннее утро греет их безмолвием в котедже, таким редким, когда все на ногах, поздно восходящим солнцем, только-только привыкшем к началу весны, нагретым батареями воздухом. Они лежат, обнаженные, прикрытые лишь по пояс, высунув ноги из-под плена легкого одеяла, но оставаясь бездвижными во власти скомканных простыней и большой мягкой кровати. Домашняя идиллия погружает их в мир, где есть только они, это утро и желтоватые лучи, солнечными зайчиками покрывавшие пол, часть стены и карамельную кожу Жунь Наньчжу, занимавшего спальное место со стороны окна.         Линь Цюши поднимает голову, утыкаясь носом в очерченную скулу. Его зрачки расширяются, когда он замечает на чужих губах слабую улыбку. Вид расслабленного Жуань Наньчжу ложится чувством покоя и нежности на сердце, такого необходимого и редкого: они так много проводят времени за дверями, что каждое мгновение, проведенное вот так, кажется ему благодатью. Линь Цюши оставляет легкий, слово касание пера, поцелуй на теплой открытой шеи. Жуань Наньчжу не вздрагивает, потому что доверяет, приходит в себя только, вырываясь из задумчивости. Его глаза становятся похожи на полумесяцы от более откровенной улыбки.   — Он прекрасен.         Линь Цюши поднимает бровь, показывая, что ответом не удовлетворился. Подбирается, сбрасывая чужие длинные пальцы с головы, ложится набок, лицом к собеседнику, подпирая щеку рукой, всем видом показывая, что ждет продолжения. Жуань Наньчжу усмехается неизменности привычки не отступать, пока правда не будет раскрыта. Он тоже приподнимается, упираясь спиной в изголовье, тянется к пальцам, чтобы покрутить кольцо — привычка, дающая о себе знать, когда нужно собраться с мыслями, — вспоминает, что снял его, и сцепляет руки в замок. Может, Линь Цюши надумывает, но в психологии этот жест является защитным, укрывающим. Он свободной рукой тянется, разжимая чужие пальцы, и сплетает их со своими. Жуань Наньчжу смотрит секунду на их руки, его взгляд полнится благодарностью и любовью. Линь Цюши слышит чуть ускорившийся сердечный ритм и сжимает пальцы крепче.         — Он прекрасен. Как весь ты. Ярче солнца, но намного мягче. Я не могу сказать, какого он цвета, потому что таких цветов в природе не существует. На него можно смотреть вечно, но никогда не ослепнуть. Даже наоборот — прозреть. Это свет чистой справедливой души, каких почти не встретишь в это время, разве только у детей, невинных, еще не познавших жизни. Ты прожил больше двадцати лет, прошел множество дверей, но смог сохранить человечность, доброту и веру. Веру в людей и этот мир, не меняющийся ни для кого. Я… восхищаюсь тобой. И ничего не могу поделать с тем, чтобы отвести от тебя взгляд, отвернуться от этого греющего, дающего надежды света. Боюсь закрыть глаза и больше никогда его не увидеть.         Жуань Наньчжу прикрывает туманные глаза, склоняется, поднося к губам их сцепленные пальцы и целует чужие костяшки долго, согревая каждую своим дыханием. У Линь Цюши щемит что-то в груди, затапливает любовью и горькой нежностью. Он высвобождается из плена подрагивающих губ, берет чужое лицо в ладони и заглядывает в затененные ресницами глаза напротив. Жуань Наньчжу кажется неприкрытым, растерянным и немного ранимым. Совсем не таким сильным и уверенным, как обычно. Таким, каким его может видеть лишь Линь Цюши. Душа нараспашку — и только для него.         Линь Цюши целует его, порывисто прижимается губами, останавливаясь, чтоб впитать каждое сказанное слово, всем телом — чтобы почувствовать быструю барабанную дробь в чужой груди. Жуань Наньчжу доверчиво льнет ближе, не оставляя ни миллиметра между ними, кладет пальцы на затылок, прижимая ближе и превращая сцепленные губы в кружащиеся в танце лепестки. Ему не надо открывать глаза, чтобы почувствовать, как свет стал сильнее, он пробивается и через закрытые веки.         Они падают на кровать, переплетая конечности, и встречают новый день вместе, в объятиях друг друга, в объятой лучами солнца комнате и шуршанием проснувшихся жителей дома.