20:31. Прибыл сборник драбблов

— Идзити, ты ужасно рассеянный в последнее время. — Простите, Нанами-семпай, — сказал Киётака и нервно поклонился. — Мне очень жаль, больше не повторится. Он пытался стать лучше: учился днями и ночами, изнурял тренировками своё слабое тело и медитировал, чтобы избавиться от удушающей тревожности. Он честно пытался, но всем было очевидно, что он здесь лишний. Большинство ничего не говорили ему из вежливости, но он чувствовал. Однако Годжо-семпай (как же Киётака хотел хотя бы в мыслях позволить себе назвать его Сатору!) не был большинством. Годжо-семпай говорил всё как есть. Киётака восхищался им во всём, и в этом тоже, но… Он ослеп и оглох от ужаса и стыда, когда услышал те слова. В тот момент Киётака хотел умереть, не понимая, зачем существовать, когда личное солнце говорит такие вещи и лишает своего света, когда личное божество гонит прочь от себя. И гонит не со злости, не от обиды, а походя, с разочарованием и раздражением. Какой-то другой человек, более достойный, вроде того же Нанами-семпая, попытался бы опровергнуть сказанное, доказать что-то, проявить себя, но у Киётаки опустились руки. Как можно спорить с правдой? Червяк никогда не раскроет крылья и не полетит, подобно птице. Нет, птица червя сожрёт по праву сильного. В свой первый день Киётака спросил, едва не задыхаясь от восторга, о Годжо-семпае. Что тому нравится, что не нравится, чем он интересуется. Хотел узнать всё, что удастся. Украсть себе те крохи знаний, которые ему любезно кинут старшие. «Никогда не произноси имя Гето Сугуру при нём», — сказала Сёко-семпай, обдав сигаретным дымом, и не пояснила больше ничего. Ни про хобби, ни про интересы, ни про предпочтения в еде. Только про Гето Сугуру, как будто мир Годжо-семпая вертелся вокруг этого загадочного незнакомца, чьё имя было под запретом. Потом Киётака уже сам выяснил, что Годжо-семпай любит сладкое. У других студентов была традиция привозить друг другу небольшие сувениры из командировок. И Киётака мечтал, что однажды осмелится подарить Годжо-семпаю какой-нибудь изысканный шоколад, но никак не мог решиться. Даже покупал пару раз, но в итоге коробка неизменно оказывалась в мусорке. Он никогда не смел надеяться на взаимность, только на лишнюю улыбку и тёплое слово. Впрочем, и этого он не заслужил. Руки Киётаки дрожали. Не от недовольства семпая, а от ощущения, что время просыпается сквозь пальцы, что часы и минуты, которые ему отмерены в качестве студента Токийского Магического Техникума, исчезают с неимоверной скоростью. Взгляд Нанами-семпая смягчился. Он наморщил лоб и прочистил горло, как будто то, что он собирался сказать, давалось очень сложно. — Не стыдно не быть самым сильным. Киётаке не было стыдно за то, что он слаб. Он был таким всю свою жизнь и давно смирился. Нет, его терзало далеко не то, что в глазах Годжо-семпая он был слабаком. В глазах Годжо-семпая его попросту не существовало. Но всё это не имело значения. Киётака был готов стать никем, бессловесной и бесплотной тенью, если бы это позволило остаться подле Годжо-семпая. Открывать двери и перелистывать бумажки, лишь бы однажды услышать, что хоть в этом он оказался полезен.