Весенние ягоды

считай, что ты мертв, как только пыльца утяжелит веки настолько, что и не проснешься. В начале марта каждый год, в тающем снеге Хенджину всегда хотелось топиться. И как только новое утро заслуженно назвалось весенним, из зажмуренных, в забвение канувших глаз, заструились душащие детские слезы. Такие слезы, полагаясь на кровь, совершенно не стыли. И мешаясь с сосудистым пламенем — кровью — глазные кристаллы собирались на плитке крыльца. Стекали вниз по ступеням и радостно сбегали в сада на окраине, которые, ещё вдалеке, нежно оживляла весна. Она, пробудивши струйки от о сна, позволяла нескончаемый крови в слезах добираться к течениям, садиться в листки себто лодки и искать счастье вне тела Хенджина. Такие слезы обжигали крыльцо. Обжигали так сильно, что оставались заметные, высушенные лучами зари, шрамы — разводы. Разводы расползались по венам — разломам на плитке — до самого сердца — Хенджина. Заползали вместь с ветром касаниями по босым, открытым пробудившимся травам, стопам; по телу под полу-распахнутую шелковицей стиранную, шёлковую рубашку. И лаская от разрывающих связки песен грез, перенесенных каждой весной, пробирались к артериям. Там, как с садовыми ручьями, шрамы-разводы мешались с кровью, ее заражая. Заражая слезами, отравляя больным — тем, чем сами были. Гемофилией. Жадной. И ненасытной. Желающей познать целый мир сбежавши к, с нежностью в чьем то детстве вырощенным древам в саду. Взрастить свои на себе же, разлучив Хенджина, приручив удобрением или быть может, летним духам подношением