как тает в снегу солнце.

могильный холод. это было уже не дыхание - прикосновения смерти. ее костлявые руки хватаются за волосы, тянут совсем слабо, но до ужаса властно. играючи. наверно, это не последнее пристанище, не последний разрушенный мир. не последняя сыгранная роль. а может и последняя. неизвестность давала надежду, но оставляя горький холодок на кончике языка. модди думает, что это было бы достойным концом. неуклюжим, неожиданным, жалким. и достойным. холодно. как же холодно. холодно, до ожогов. обожженного в хрипах горла, расцарапанных поверх старых шрамов рук об нещадный кирпич, красных щёк, онемевших ног и белых от снега подошв. и до последнего предсмертного желания. модди уже ноги не слушаются, отказываются передвигаться, делать хоть что-то. он дёргается, порывается изо всех сил. тратит себя на полную. больше не пригодится. рывок. падает на колени в снег. слёзы, кажется, сразу ледышками рождаются. модди их уже почти не чувствует. тянет руки, как к богу, к своему личному солнцу. испуганное личико пугода не менее прекрасное, чем всегда. красное, заплаканное, болезненное. шляпа еле держится на золотистых кудряшках. черт, до чего же красивый. одно его присутствие рядом для модди стоит смерти в муках. он бы хотел, хотел погибать один, пожертвовать собой ради его состояния. но шансов не давали. все уже было сделано. модди видит, в почти предсмертной агонии, тонкие аккуратные пальцы отчаянно цепляющиеся за его, совсем не похожие, коготками. от страха, животного ужаса. пугод тянется, чтоб с модди пальцы переплести в последний миг. чтобы чудовищный холод отступил, позволяя вложить в этот маленький жест все. все, что они вместе прожили, все, что, наверно, ещё проживут. легкие разрывает предательски поступающий вместе с воздухом холод. сердце модди бьется медленно, утихает с каждой секундой. он к пугодову прислушивается. быстро-быстро. хватит на двоих. пугод еле подвижным хвостом за ногу модди хватается. оплетает онемевшим, в золотистой шерсти играет снег, плетутся льдинки. а уши к голове прижаты. с волосами сливаются. в медово-солнечный океан. непрозрачный, вода бьется о берег изящностью волн. но, вот с севера подступает штиль. и небо сереет, закрывается тучами. солнце боится, лицо руками закрывает. не хочет видеть. и модди тоже не хочет. но не может. просто не может. и видит. видит, как мучительно на фиолетово-синих губах проступает улыбка. и как пальцы сильнее вжимаются в чужие, как собственная кровь капелькой обжигает в снегу ямку. как золотистые, с насыпью болезненно белого, ресницы хлопают красиво и взгляд, охладевший, с еле пробивающимся на задворках жаром, останавливается на нем. в последний раз. и глаза, самое яркое светило, ослеплённые повсеместной белизной, закрываются. так ужасно медленно. как тает в снегу солнце. модди хочет кричать, хочет разрыдаться, хочет убить себя сам, быстрее, лишь бы не видеть этого. а это, это стоит перед глазами невероятно отчетливо. и даже снующая метель не мешает. модди старается не сжимать руку на хрупком ледяном запястье ещё сильнее. хочет оставить целыми хотя бы кости. да и что врать, ничего он, модди, сделать не может. снег, мороз, холодная поступь ехидной смерти. он слаб. и совсем не может ничего возразить. только головой в пугодовы ключицы под пиджаком уткнуться. как раньше. как в тепле, дома, под пуховым одеялом. правда, грудь не поднимется легонько при вдохе, не втянется бледный живот. не заискрится на ярком солнце россыпь рыжих веснушек на чужих плечах, не заблестит медовая шёрстка. модди на пугода сверху заваливается. будто хочет прикрыть. надеется спасти. но, спасти мертвого проигрышная идея. и даже ученик бога смерти не в силах перебороть саму смерть. модди почти чувствует на плечах ее длинные изгибистые пальцы. почти чувствует взмахи невесомых ангельских крылышек его солнца за спиной. и на секунду понимает, что будь это - их последняя остановка, это настоящий конец. модди, грешник покаянный, и грешить продолжает. не останавливается на полпути. он слышит вой. лунное отпевание, реквием. и смеркается. солнце, общее, мелочное, скрывается где-то далеко. а солнце личное давно замолкло. и лежит недвижимо в его объятиях. это даже больнее смерти. он не знает, сколько прошло времени. его уже прекращает сводить судорогами. он не чувствует своего тела. только боль. как рушащееся стекло. все его естество, весь он, панически рвётся, с отвратительным хрустом, разъезжается и распадается. и чувство, желание спастись сдаётся, не зная куда себя деть. ничего не осталось. только белое, белое, белое и яркое, слепящее глаза золотое пятно. горячее, обжигающее и такое нужное. оно зовет, манит к себе искрами. и модди открывает сощуренные глаза, смотрит, желая навсегда запечатлеть этот момент. пусть осталось совсем немного. он не узнаёт прекрасное лицо перед собой. он видит в нем ангела. видит, мокрые, все в снежниках, златые кудри, завитки, закрывающее совсем бледное лицо. видит прикрытые невесомо ресницы, как тонкие пальчики самого христа, самого воплощения бога. святость. и модди, самый последний грешник, любит его всем сердцем, всей своей чёрной душонкой. и закрывает глаза. в пустоту.