Твои сгоревшие крылья

Больно... Больно! Всё тело, словно горит... Жутко... Не смотрите на меня так! Разве... Я же не хотел. Я не виноват! Я любил своего брата, несмотря ни на что! Я не желал его смерти, я... Вовсе нет! Всё не так! Хэ Сюань... За что ты так со мной..?- Кричал он безмолвно, пока к его груди, где теплится алое сердце, прижимали раскалённый металл, оставляя клеймо позора и ложной вины. Они запятнали его белоснежную, густую кровь, что прохладой растекается по божественному телу. Его ссылают! Кто бы мог подумать? Его когда-то все так уважали и любили, чуть ли не Солнцем кличили, а сейчас-то что? Они все смотрели с таким призрением и отвращением, что только выть хотелось... Его называют порочным. Ши Цинсюаня. Глаза предательски колит, а боль волной растекается по телу, Бог ветра, лишь дрожит. Он заставляет сжать зубы и прикусить губу. Что может быть хуже..? У него нет сил орать, ведь... Его возлюбленный, так жестоко с ним обошёлся. Мучал сначала, а после и родного брата убил, прям на зелёных глазах налитые солью и отчаянием. Тогда внутри всё окончательно разрушилось. В груди даже холодно стало и невыносимо тихо. И как только Хэ Сюань мог так поступить? Неужели, он действительно ненавидит Ши Цинсюаня так сильно, что не сумел... И все его слова "люблю"- это тоже ложь. Из груди рвётся кровавый ком белого цвета. Как же тошнило от всего этого... Он так поверил этому демону, так слепо и наивно, что забылся в чувствах, подобно тающему шоколаду. И как же было больно разбиться о них. Кажется, о скалы и то легче удариться, нежели переживать подобное. Сейчас обвиняют в предательстве, ставя печать на обнажённом теле, которая уязвит большую часть его сил, сотрутся воспоминания... Взгляд плывёт от шока и боли. Спину разрывает от агонии: страшно представить, как она выглядит сейчас. Было 50-сят ударов плетью. Наверное живого место не осталось... И ведь дали выпить лекарство, которое не даст уйти сознанию в тьму. И уже ничего не скажешь, сиплые связки не смогут возразить. Может оно и к лучшему...? Ведь иное- всегда было важнее простой, искренний любви. Чей-то властный, громогласный голос раздался сверху, подчёркивая безжалостный вердикт и позорное доверие.— Раз Повелителю Ветра более нечего сказать в своё оправдание, то немедленно сошлите его душу к смертным, а святое тело уничтожьте. Ежели надумает сопротивляться, то вы знаете что делать. Я не ожидал такого предательства от Вас.— Его руки тут же освободили от верёвок, теперь на синяках красовалась чужая хватка с двух сторон. Всё ещё больно... Но даже так... Насильное отделение души от тела в пять раз больнее, чем 50-сят раз ударов плетью... Лучше бы накол посадили на недельку, а так шансы на выживание ничтожны малы, ведь.... Душа так уязвима без тела, а такая светлая душа Бога, пусть способная защищаться- она остаётся лакомым кусочком для прочей нечести, а после такого надругательство... О, нет! Он бы всё отдал, лишь бы жить спокойно со своим, теперь уже, покойным братом. Где-то там... Вдали от всех... Резкая вспышка боли заставила корчится, подобно червю. Горло драло, горело, оно заливалось прохладной кровью, что была похоже не первый снег, но жидкий и более густой. Глаза, словно тысяча игл пронизывали на сквозь, а судороги в теле от напряжение, стали более невыносимыми. Казалось, они вырывали плоть с костями... Дробили суставы и превращали в кашу внутренние органы. Пожалуйста, хватит! Я больше не могу... Остановитесь! Я сожалею! Честно! Только прекратите, умоляю! — Билось в увядающем разуме. Ещё секунду и мгла поглотила его, принося долгожданное облегчение... Последующие века, его душа бродила, словно брошенная. Постоянно опасаясь всех и вся. Она постепенно восстанавливалась, бережно сохраняя оставшуюся силу, совершенно не подозревая о том, что его возлюбленный рвал и метал не в силах обуздать эмоции, и необъятное беспокойство с безграничной виной. Демон был готов потопить всех, заставляя раскаяться в содеянном. Лишь вечный укол в сердце Цинсюаня, его душа прибывающая на земле могла понимать, что чувствует последний. Это так грело и заставляло плакать, наивно смеясь над настоящем предателем.

***

Время шло. Династии на земле сменяли друг друга, войны то вспыхивали, то тускнели, словно луч уходящего Солнце. Вместе с этим зародилась одна деревушка, тихая, она в скором стала небольшим посёлком, где поселилась любящая пара. Любили они друг друга без всяких условий, были готовы прощать друг другу всё, понимали и чувствовали друг друга, словно у тех была едина душа, но... Печалило их одно: Пока другие обзаводились дочерьми и сыновьями, их каждое родившееся чудо гибло, едва миновало две недели, а то и одна... Говорили, что от зависти на них проклятье-то наслали, дабы молодым жизнь испортить. Это удручало пару ещё сильнее, чем ранее.. Ведь они похоронили уже четвёртого малыша, так и не успев толком с ним познакомиться... Тогда девушка очень долго и горько плакала навзрыд, а муж её безуспешно успокаивал. Она даже начала молить о собственной смерти, в приступе горечи и отчаяние. После того случая прошла неделя с лишним... Некогда прекрасная женщина, начала быстро увядать: потеряла в весе, да так, что только кости и кожа остались, кожа стала белее снега, губы, казалось, иссохлись и потеряли окраску, глаза опухли, пугая своим видом соседей и прохожих, а когда-то длинные, шелковистые чёрные волосы, стали походить на слипшиеся сосульки, а местами они поредели и стали седыми. Муж выглядел не менее удручающе: лицо осунулось, глаза казались чёрными из-за синяков под ними, с лица сошли все краски, он постоянно уходил в себя, шатаясь вокруг дома, словно призрак. И как-то беспокойной ночью, в их дом постучали. На улице стоял сильный ветер, гром кричал где-то высоко в небе, бесилась молния, то и дело ударяя в какое-либо дерево или пустую поляну. Видно путник забрёл... Ярослав пошёл открывать незваному гостью, но на удивление на пороге оказалась лишь корзинка со множеством ткани, причём не абы какой, а сделанной из шелка. От буйственной погоды, пришлось забрать корзинку в дом. Странное дело, если бы в ней были бы только ткани, то она бы наверняка не была бы тяжеловатой... Бывшая красавица сейчас стоял поодаль со свечами, всё с недоверием смотря на мужа... Грубые руки коснулись на удивление едва влажных тканей, немного потянув на себя они открыли маленькое тельце, которое тихо сопело в импровизированной кроватке, а рядом лежала записка с единственным предложением: Его зовут Ши Цинсюань. Божидара, стоявшая неподалёку, долго смотрела немигающем небесным взором на ребёнка, а после бросилась к не менее шокированному мужу, осторожно беря на руки крохотное создание, прижимая его к сердцу. Младенец сразу зашевелился, открыв свои зелёные глаза, он взглянул на женщину и улыбнулся ей, издав характерный смех. Сердце Божидары забилось волнением, надеждой, которая разбавлялась лёгким счастьем. На губах, впервые, за долгое время заиграла неуверенная улыбка, а взгляд начал метаться то к Ярославу, то к Ши Цинсюаню. Слёзы навернулись на её глазах, будто драгоценные камни они сверкали в свете свечей и вспышек молний. Голос надломился, но наполнился жизнью.— Это... Это знак свыше! Это подарок самих небес... Ярослав. Наши молитвы были услышаны...— Русый мужчина подошёл к семье, так же неверя своим глазам. Уголки губ нервно подёргивались. Рассмотрев по-ближе ребёнка, только сейчас можно было обнаружить странный знак на сердце и символ ветра сбоку на шеи. У малыша была светлая кожа, она казалась фарфоровой и хрупкой, были милые, пухленькие губки, чёрные ресницы... Он был совсем ещё маленьким, от силы недели две, может чуть больше. Мужчина не мог не радоваться, губы всё же растянулись в улыбке и он обнял исхудавшую жену, так бережно прижимая к себе.— Он наша надежда.. Эта ночь, самая чудесная в мире.— Тепло прошептал Ярослав.

***

Время прошло быстро... Незаметно пролетели года его взросления, ему уже шестнадцать лет, у него есть младший брат и сестра- они двойняшки. Им по восемь лет всего. Их мать вновь прекрасна, пусть и были слегка седые волосы, а отец, казался, самым сильным человеком на земле. Солнце ели касалась прекрасной, всё ещё фарфоровой кожи, играясь с длинными и чёрными, как смоль волосами, в которых затерялись прядки русых волос, оно заставляло жмурится, кутаясь в одеяло, но тут же раздался стук и дверь отварилась. Ласковый голос мамы аккуратно вытянул из спокойного сна.— Милый, пора вставать, иначе завтрак пропустишь.— Тепло улыбалась женщина, присаживаясь на кровать. — Ммм... Можно пять минут?— Прохрипел сонным голосом Ши Цинсюань. Божидара лишь украдкой улыбнулась и опустила свою руку ему на ногу, слегка гладя, ведь помнит: как сыну неприятно прикосновение спины. — Ветерок, но мы же договаривались. Сегодня важный день.— По-доброму ответила мама, всё так же поглаживая. Брюнет выдохнул и неосознанно перевернулся на спину... Тело тут же пронзила фантомная, но жгучая боль, а символ на сердце запульсировал, распространяясь по плоти неприятными ощущениями, будто ток. Ши Цинсюань тут же сел, а глаза широко распахнулись, с уст пролилось шипение, а зелень в радужках наполнилась солью. Божидара с тревожностью глянула на старшего и беспокойно спросила.— Снова? Тебе нанести успокаивающую мазь?— На что юноша немного криво улыбнулся и с нотками веселья, за которым скрывалась боль ответил. — Не к чему матушка, спасибо тебе. Я сейчас прийду, только пойду сначала умоюсь.— Брюнетка смерила его взглядом и тяжко выдохнув, осторожно потрепала по голове, молча выйдя. Она знала: спорить бесполезно. Ши Цинсюань в душе залился слезами. Как так можно было забыть, что он на спину толком ложиться не может. Теперь опять весь день терпеть ноющую боль. Юнец болезненно простонал, всё ещё кривясь от боли. Ноги ватные с утра, а пол, как будто отдаёт морозцем, но это лишь обман. Волнистые волосы струились по плечами, касаясь тонкой талии, а тело прятала белая сорочка, обнажая лишь изящные ноги. У него было достаточно привлекательное тело, которое манило к себе как прекрасных дев, так и мужчин. Сладко зевнув, зелёные глаза слегка заслезились. Лето, было на редкость прохладным. За окном стелилась сочная трава, на которой, будто бриллианты, висела утренняя роса. Все наверняка работали уже, готовились к празднику. Его любимому празднику- Ивана Купала. Он сам не знает почему испытывает такой трепет к этому празднику, будто к чему-то родному... Пусть в его сердце и сплетается боль, вместе с любовью и ожиданием, которое приятным покалыванием расползается по телу, как бы расползались розы вдоль забора. И всё же... Он продолжает испытывать тягу к сие событию. И как же больно, когда он проходит... Настолько, что сердце разрывается, дрожь им овладевает, а на глазах, от неизвестной обиды, появляются слёзы, даже губы расплываются в горькой улыбке. Это как-то с детство пошло... Помнится ему, что он часто болел, его организм был ничтожно слаб, пусть и сейчас он не блещет силой, но в то время юноша, наверное, толком и не вставал с постели. Почему-то он помнил, что за день до начала празднование, ему всегда становилось лучше, чем когда-либо. Мальчик даже выходил играть и помогал в приготовления, ходил с отцом на охоту, убирался в бане, приготавливал веник, а ночью тайком из дома сбегал. К озеру, чтобы насладиться ночью вдоволь. И, словно помнит он призрачный силуэт. Чей? Знать не знает... Просто помнит, как один раз будто умер... Ударился затылком, а после маленькое тельце ушло под воду. Темнота и холод, тишина... Почему-то оказались знакомы, почему-то из-за них, что-то умерло в груди, как во второй раз... Он помнит, как тогда символ ветра запульсировал и мальчик очнулся в своей постели. Целый и невредимый, даже одежды были сухими. Незнакомец его укладывал на кровать, гладя по шелковистым волосам, что быстро росли, (их никогда не подстригали, иначе ему просто становилось неимоверно плохо). От него пахло будто тиной, но этот запах не вызывал отвращения, а наоборот... Хотелось обнять, прижаться и не отпускать, и в то же время оттолкнуть, не давать себя трогать. Сглотнув густую слюну страха, маленький Ши тогда спросил: "<i>кто ты?</i>", ответом же ему было ледяное дыхание и притягательный голос, который тихо сказал: "В следующий раз будь осторожен. Побереги себя, хотя бы ради тех людей, которых зовёшь родителями. Спи." И он действительно уснул... После той ночи, юнец действительно стал осторожнее, а незнакомец приходил ещё раза два, дабы удостовериться, что всё в порядке и нет никаких травм. Сейчас это всё казалось простым сном, придумкой... Да всё что угодно, только не реальностью. Из воспоминаний и мыслей вывел мамин лепет, и её тёплое прикосновение руки к нежным волосам.— Опять не заплёлся. Жарко же, да и волосы должны быть всегда опрятными.— Она бережно их расчёсывала плетя косу. Всё семейство сидело за завтраком, не считая отца, который раньше всех ушёл на охоту. Они же отрезаны от большого мира густым лесом, который их уберегает от любых разногласий. Странно, но так совпало, что здесь все дружные и почти все умеют писать, и абсолютно все читают. Здесь свой лекарь, свой учитель... Просто, наверное, когда-то этим людям не хватало спокойствие и умиротворение, вот и оказались здесь.— Матушка, не стоит.. Я сам могу.— Спокойно ответил юноша, продолжая есть. Божидара покачала головой и улыбнулась,— В следующий раз.— Закрепив косичку аккуратной лентой, которая была с ним с детства, она что-то взяла у изголовья печки и снова подошла к сыну. Резко и невозмутимо, что заставило дёрнуться Ши Цинсюаня, женщина задрала его рубаху, осторожно нанося мазь. Парень покрылся лёгким румянцем, но перечить не стал. "И ведь знал же, что так будет!". Братик и сестричка, наблюдавшие за этим действам, вдруг рассмеялись.— А Ши Цинсюань маму смущается!— Выкрикнул Некрас, хитро улыбаясь. Его форма глаз, очень напоминала лисичку среди деревьев, но ещё слишком маленькую, чтобы кусаться. Волосы по цвету напоминали грецкий орех, а на ощупь что-то невесомое, а кожа совершенно здорового цвета, а из-за лето немного загорелая местами.— Старшему братику идёт румянец! Очень мило выглядит, не слушай Некраса!— Залепетала младшая сестричка улыбаясь. Для ребёнка она ведёт себя слишком по-взрослому, удивительная Зима- так назвали её родители. Так как с детства она редко улыбалась кому-то, кроме своей семьи, но ей так шла эта улыбка. Зима выглядела иначе. У неё была белоснежная кожа и чистые, как хрусталь глаза. Такие красивые, как тени зимы, синие и бездонные, когда у её двойняшки светло-карего цвета, который иногда становился почти что чёрным. У Зимы волосы до плеч, чёрные, как крыло ворона, а ёё лаковые реснички ложились тенью на детские щёчки, но форма глаз такая обманчива наивная и добрая... Они были похоже на оленьи. Розовые губки, не были пухленькими. Наоборот, но и это её почему-то красило, а изящные, голубоватые вены, почти что из-за прозрачной кожи придавали ей неземной вид. Да, они двойняшки с самого рождения. Он сам был свидетелем. И всё же... Они так непохожи внешне. У неё лицо фарфоровой куклы, вроде той, что стоит у них на подоконнике, а у него оно кажется таким живым, с беспорядочно разброшенными веснушками, такое же притягательное. И оба такие умные, но по-разному. Разные умы...— Некрас, маленький негодник! Вот, как только встану... Так защекочу вас- мало не покажется!— Улыбнулся старший младшим, на что те рассмеялись, а мальчик нырнул под стол.— Некрас, вылезай. Это недостойное поведение за столом.— Ласковым, мягким голосом проговорила мать семейства. Естественно, малыш послушался.— Прости, мам. — Неловко улыбнулся тот, продолжая есть. Божидара на это лишь украдкой улыбнулась.— Не спеши, а то подавишься. Успеешь ещё помочь брату. Вон, Зима не спешит и тебе не стоит.— Некрас, лишь взглянул на сестру и оценил её... Действительно. Она сидела с, почти что, идеальной ровной спиной и неспеша потребляла пищу. Мальчик лишь хмыкнул,— А я нормальный просто.— Зима тут же остановилась посмотрела на брата, её это не задело, а рассмешило, так что на кухне снова раздавался детский смех двоих, а после к нему подключился и парень, а уже потом мать... После хорошего завтрака, братья собирались выходить колоть дрова для бани: надо было обязательно искупаться в ночь Ивана Купала. И прежде, чем выйти, юнец заметил других ребят, которые вышли поиграть в прятки. Кто-то был по-младше, кто-то по-старше, а были и ровесники его младших брата и сестры.— Хэй! Зимний цветочек, там другие ребята вышли, может тоже сходишь погулять? Думаю, матушка не будет против.— Поинтересовался Ши Цинсюань у сестры, а мама вытирая тарелку добавила,— Да, иди поиграй. Потом ещё намучаешься с уборкой и готовкой.— Улыбнулась Божидара. На это Зима выглянула в окно. Погода явно обещала быть жаркой и солнечной. От этого она сразу же нахмурилась и спряталась в тень.— Нет уж! Я не хочу, чтобы моя кожа загорела... Лучше маменьке помогу лучше! Это будет в разы полезнее.— Божидара покачала головой, а Ши Цинсюань усмехнулся и потрепал её по голове.— Дело твоё. Некрас, пойдём!— Младший издал громкое: "мгм!", а выбегая за братом повернулся к сестре и игриво показал язык, а та лишь наиграно надулась и показала его в ответ, улыбаясь и смеясь. А Ши Цинсюань поставил ему щелбан за это... Вскоре они кололи дрова для бани. Весело шутили, болтали... Так час минул, можно было начать убираться в самой бане, готовить веник... Но... Нет, безусловно ему всегда твердили, чтобы он не перенапрягался и всё же... Ему никогда не хотелось быть обузой для своих родителей. Он очень их любил, дорожил и был готов отдать за них всё... В глазах резко потемнело, вокруг всё поплыло, мир закружился, тело повело в сторону и на него навалилась необъяснимая тяжесть... Один щелчок и вот, юнец уже лежит без сознания.