Ghosttown

— Андрюх, хорош! – шепчет Мишка, смущенный, полыхающий, изо всех сил закрывает руками лицо, но в его положении это бесполезно. Он сидит на столе, его ноги - длиннющие! точеные! прекрасные! - лежат у Андрея на плечах, и он, не удержавшись, целует острую выступающую косточку щиколотки. – Прекрати! – Мишка дёргается, хихикает, чуть было не задевает Андрея по уху своей лапищей. Тут же пугается, тянется руками и срывает, наконец, свой поцелуй - влажный, жаркий, очень неуклюжий, они сталкиваются носами, Андрей неуклюже проезжает зубами по нижней губе, Миха морщится, но это совсем неважно, пофигу - вот он, рядом, худой как щепка, весь из острых углов, прижимается кожей к коже, иногда крупно вздрагивает, и все это так смешно и так трогательно, что Андрей ржал бы дальше чем видел. Да только тут уже не до смеха. Разве бывает время для первой любви? Разве первая любовь бывает такой? Смазанной, урывочной, стыдливой и яркой, как Мишкина щербатая улыбка? Болезненной и заполошной, как то дурацкое чувство, которое бывает, когда Андрей прикасается к Мишке? Они и до поцелуев дошли совсем недавно, спустя кучу препонов и сомнений, не говоря уже о чем-то большем. Андрей, кажется, уже стёр себе все пальцы до локтей, вспоминая долгими и душными ночами эти прекрасные глаза и бархатный котячий голос. Да даже сейчас Мишке стоило всего лишь зависнуть на глотке чая, а Андрей залип на этих невозможных губах на золотом ободке чашечки. Звон стекла прерывает его мысли, Мишка соскакивает со стола и хватается за голову - прекрасный сервиз, гордость Татьяны Ивановны, лежит на полу в осколках. – Мейсеновский! – шипит Миха, и по его скулам ползут красные пятна. – Бля, что делать?! Муся меня убьёт! – Не отец? – удивляется Андрей. – Не, – Миха мотает головой. – Ему похер. Это мамкин любимый. Охотилась за ним долго, и вообще... Его муся входит в гостиную, привлеченная шумом, прерывая неминумый поток красноречия, и первым делом замечает эти проклятые осколки. Она не кричит, не заламывает руки, не ругается - опускается на колени и аккуратно собирает разбитый фарфор, а потом Андрей видит, что по ее щекам катятся слезы, и чувствует себя самой последней на свете скотиной. Мишка же становится белее полотна. – Мусь, это случайно, мусь, – бормочет он потерянно. – Прости меня, я... – Это я разбил, Татьяна Ивановна, простите пожалуйста! – говорит Андрей. Слышать и видеть это невыносимо. – Мы начнём зарабатывать на песнях и купим вам точно такой же! – Мы тебе целый сервиз купим, мам! – говорит Миша. – Веришь? Только не плачь! Пожалуйста, не плачь! Татьяна Ивановна, печально усмехнувшись, встает, притягивает их к себе, а глаза такие, будто бы все-все про них знает и плакала совсем не из-за осколков. – Только не наступите, – говорит она прежде, чем выйти из гостиной. – Сейчас я все уберу. *** – Бля, Андрюх, опять, что ли?! – шипит Миха, елозя и пытаясь выпутаться, но получается у него хер да ни хера, потому что Андрей прижимается сзади, наваливается всем весом. Зря Миха облокотился на старый обеденный стол, очень даже зря: одного взгляда хватило, чтобы пробудить старые воспоминания. – Хорош! Войдёт кто-то! – То есть, кроме этого, тебе ничего не мешает? – вкрадчиво шепчет Андрей в самое Михино ухо, тот крупно вздрагивает всем телом, и Андрей чувствует, как по коже ползут мурашки. – Мы ведь так и не попробовали на столе, Миха. А ты ещё и стоишь так удобно... – его рука гладит бедро, затем накрывает пах и Миша хрипло, рвано вздыхает, подаваясь назад, вжимаясь в Андрея. – Ты бы дал мне разложить тебя прямо на этом столе, а, Миха? Чтобы все это видели? Прикинь, если батя твой? Инфаркт, как минимум! – Тьфу ты, блядь, – Миша высвобождается и возмущенно фыркает. – Весь настрой сбил, придурочный! Тебе бы даже перепало, если бы ты так много не пиздел! Андрей смеётся. Мишку ещё можно было бы уговорить, но в двери слышно ключ, и Миха подрывается встречать свою мусю. Андрей выходит следом. – Мальчишки, как хорошо, что вы пришли! – Татьяна Ивановна улыбается, обнимая их обоих. – Я как раз блинчики приготовила, Мишуткины любимые! – Мы ненадолго, Татьян Иванна, – говорит Андрей, и Миша разочарованно бурчит. По сорок лет уже, а они все ещё для неё мальчишки, надо же. – Подарок вам привезли! – Подарок? – говорит Мишкина мама в замешательстве, но потом видит, что они разложили в гостиной и всплескивает руками. – Мамочки! – Мы вам давным-давно обещали, и вот, выполняем! - торжественно говорит Андрей. Миха сияет как начищенный пятак. – Мейсеновский. Такой же, как тот, что я разбил тогда. – Это я был! – бухтит Миша. – Вот, мусь. Я сказал, что у тебя будет целый сервиз - вот он! – Мишутка, Андрюша, – Татьяна Ивановна зачарованно бормочет, заламывая руки. – Вы чего? Вы зачем? Он же тысяч триста стоит, не меньше! – Полтора миллиона, – скорбно шепчет Андрей, пока Татьяна Ивановна восхищенно ахает над каждой крохотной чашечкой. - Полтора ляма за сраные кружечки и тарелочки, я ебал! – Тогда уж три считай, – шепчет ему Миха в ответ. – Мы твоей мамке такой же подарили. Ебучий костяной фарфор, ну его нахуй. Я тебе, кстати, фигурку козла купил. – Считай, ещё сто косарей! - Андрей хватается за голову. – Пиздец! То-то ты такой довольный ходил! Что ты ещё купил?! – Спасибо, мои хорошие! – говорит, между тем, Татьяна Ивановна. – Мечту мою исполнили. Спасибо! Пойдёмте, блинчиков поедите, и без возражений! Андрей смотрит в глаза Мишкиной мамы и не может не улыбнуться в ответ. У её сына точно такой же ласковый прищур, как у неё, а ему он никогда противостоять не может. И если уж на то пошло - про купленную фигурку барана ещё за сто тыщ можно рассказать и попозже.