в тихом омуте скрываются черти, а в болоте сидит дьявол

      Очако сонно жмурит глаза, потому что их подняли ни свет ни заря и теперь она вынуждена стоять среди подросткового гомона в гостиной, пока Минета истошно вопит в попытках доказать, будто в его комнате кто-то есть. Конечно, это не невозможно, но общежитие Юэй защищено не хуже самой академии, а по ночам — и того лучше, так что Очако сильно сомневается, что кто-то действительно мог проникнуть на территорию. Не говоря уже о том, чтобы проникнуть к Минете; не в обиду ему, конечно, но среди всех учеников Юэй были куда более… полезные цели.       Ситуация решается быстро: каких-то полчаса — и Иида, проверивший каждую комнату первого курса, поправляет очки, сообщая, что всё точно чисто, Минета, возможно, тебе просто приснился кошмар.       Хах.       Очако зевает, даже не подозревая, что это был день, с которого всё началось.

***

      — Минета-кун, — Мина обеспокоенно хмурит брови, когда мимо их беззаботно болтающей компании проходит Минета, чьи синяки под глазами с каждым днем становились всё больше, — что-то случилось?       — А?       И вот, что ещё более странно, чем синяки под глазами: Минета перестал делать омерзительные комментарии в сторону девушек, ещё ни разу за неделю не зацепился ни за чью юбку и на тренировке, оказавшись в паре с Яойорозу, даже не попытался оказаться в каком-нибудь таком положении, которое позволило бы ему утыкаться в грудь бедняжки, до этого страдающей от его нападок больше всех.       — Тебе нездоровится? — тут же возникает Иида.       — Нет, просто не высыпаюсь, — Минета отмахивается и продолжает путь по своим загадочным делам, пока Очако с подозрением оглядывает кабинет, вспоминая недавний инцидент.

***

      Среди ночи в дверь кто-то начинает яростно барабанить, и Очако живо подрывается, потому что она воспитывала в себе привычку подскакивать на любой хоть немного подозрительный звук мигом — такая уж она, жизнь героинь. Даже ещё не совсем героинь, так, школьниц.       За дверью оказывается Минета: его глаза широко распахнуты, а руки трясутся, и становится очевидно, что простые кошмары вряд ли были тому причиной, но и сигнализация снова не засекла никого, и Очако с замирающим сердцем осознаёт, что этот год сильно вымотал их всех.       — Ур-рарак-ка… Т-т-там… ты…       — Я?       — Д-да. Но другая. Страшная. Урарака, я схожу с ума?       Очако цепенеет.       Кто способен на такое? Им проводили лекцию о Лиге: Даби и Шигараки отлетают сразу, зато причуда Твайса позволяет создавать клонов, но для этого ему нужны точные замеры вообще всего возможного, да и мотив… Тога Химико. Очако сглатывает, вспоминая, с какими горящими глазами Тога набрасывалась на неё.       — Я проверю твою комнату, хорошо? — Очако улыбается кривовато и нервно, но она старается держать себя в руках, вспоминая, как это делает Деку, и Минета кивает. — Это займёт какое-то время, потому что я хочу проверить всё тщательно, но, если мне понадобится помощь, я обязательно дам знать. Побудешь здесь?       — П-постой! Ты пойдёшь одна?       — Да, — решительно кивает Очако, — ты очень долго не спал нормально, мне жаль, что я не заметила этого раньше, но в любом случае ты не в состоянии сейчас сражаться. А я героиня, верно?       Она снова улыбается уже чуть более уверенно.       Если бы Тога хотела убить её или Минету — она бы убила, но вместо этого почему-то предпочла играть как кошка с мышкой.       — Урарака, я не могу тебя одной отпустить, а вдруг что-то!..       — Всё будет в порядке, Минета, — обещает Очако в надежде, что не лжёт.

***

      Щёлкает выключатель. Очако сдерживает вскрик, когда видит за шторой силуэт, но, стиснув кулаки, направляется прямиком к окну, одёргивая светлую ткань, чтобы покончить с этим раз и навсегда; конечно, это Тога. Теперь точно она: скрещивает руки на голой груди, будто ждёт чего-то, и Очако судорожно вспоминает, какой у неё был план в случае, если в комнате действительно кто-то окажется, если в комнате действительно окажется Тога.       — Оча! Ты задержалась, — она обиженно дует губы, но не нападает, и Очако ничегошеньки не понимает, — я уже думала, что Минета решился опять устроить переполох.       — Я-я…       — Но он сделал всё как надо, — тон почти мурлыкающий, такой довольный-довольный, похожий на кошачий, — как тебе, а?       — Зачем ты это делаешь? — шипит Очако и всё-таки делает шаг вперёд, чтобы прижать Тогу к холодному стекла окна, надавливая предплечьем на её глотку, оставляя вторую руку свободной на случай, если Тога решит отбиваться. Но она не… отбивается. Только охрипше смеётся. — Говори!       — А чего учителей не зовёшь, Очако-чан?       Улыбка Тоги — холодный оскал хищницы: пожалуй, тигрицы, готовящейся напасть на беззащитного оленёнка, но Очако почему-то чувствует себя не жертвой. Голод Тоги, кажется, совершенно иного рода — и это пугает в разы больше, чем если бы Очако наверняка знала, что её просто хотят убить, растерзать, как раненое животное.       — Ещё успею, — резко выпаливает Очако, не желая признавать, что в нынешнем положении она просто ничего не сделает: да, она может закричать, чтобы сюда сбежалось всё общежитие, но Тога уже показала, насколько она сильна, и вероятность побега резко возрастала в таком случае, поэтому надо было действовать аккуратно, — для чего ты запугиваешь Минету?       Тога улыбается, откидывая голову к окну с прикрытыми глазами; лунный свет начинает падать на её бледное лицо, и Очако может разглядеть румянец на щеках, резко контрастирующий с синяками под глазами, которые выдают её бессонницу. Вспоминается Шигараки — у него и того хуже, так что, возможно, проблемы со сном идут рука об руку со злодеями. Забавно будет, если Тога настолько чокнутая, что решила свести с ума одного из учеников Юэй той же проблемой, что страдает сама.       — Я знаю, как он смотрит на тебя, Очако-чан, — шепчет Тога, облизывая губы. Взгляд Очако задерживается на мелькнувшем розовом кончике языка, который оставляет после себя блестящий след. — Впрочем, он смотрит так на всех, но на остальных мне плевать. Мне важна только ты. И он решил, будто имеет право смотреть на тебя так. Так грязно.       Из-за того, что её едва слышно, Очако приходится склониться ещё ближе, и теперь она не может не думать о том, что её кожу и голую кожу Тоги разделяет всего один слой одежды — и та пижама, потому что Очако не стала тратить время на то, чтобы переодеться, а сейчас сильно, сильно жалела, ведь, может, если бы не тонкая ткань застиранной сотни раз мерчовой футболки с Топ Джинсом, она бы сейчас не так сильно ощущала жар чужой кожи, не так сильно улавливала бы сердцебиение — поначалу обманчиво спокойное, но затем срывающееся на бешеный ритм, и…       Неужели безумием можно заразиться?       Кажется, да, если дыхание Очако становится прерывистым — от нервов и возбуждения, ещё не совсем сексуального, но слишком близкого к этому, похожее на резкий выброс адреналина, которым всё равно нельзя оправдать болезненное желание надавить рукой на глотку посильнее, чтобы оставить синеющий след, а затем зацеловать оставленные раны.                    Тога втягивает носом разгорячённый воздух.       — Урарака? — голос Минеты развеивает чары, и карета обратно становится тыквой: Тога пользуется тем, что Очако отвлекается, и ловко выскальзывает из захвата, двигаясь к той стороне окна, что открыта. Очако отшатывается. — Урарака! Всё хорошо?       Минета сам врывается, не дожидаясь ответа, но находит только вмиг пришедшую в себя Очако, которая натягивает сонную улыбку.       — Я проверила, — кивает она, — ничего нет, но… Жди тут, сейчас!       Очако спешит в свою комнату и там вытаскивает из тумбочки письменного стола старый подарок на Рождество: ночник в виде щенка — это было от отца, в те времена Очако ещё боялась засыпать без света, поэтому забавный светящийся щенок не раз спасал её от кошмаров, но теперь, кажется, пришло ему время помогать другому человеку.       Она возвращается к Минете, беспокойно оглядывающемуся вокруг себя, будто вот-вот из-под кровать мог выпрыгнуть какой-нибудь Шигараки, чтобы утащить его, как сделал тогда с Бакуго.       — Вот, — Очако протягивает дорогой сердцу подарок, — он защищает, я точно знаю! Достаточно поверить в это.       Минета распахивает глаза и берет ночник; вертит его в руках с любопытством, а затем поднимает голову с благодарной улыбкой, которая заставляет сердце Очако виновато сжиматься.       Сейчас — в глазах и улыбке Минеты — она настоящая героиня, та, кто спасла его от несуществующего ночного монстра и не стала насмехаться, но вряд ли про-героини, как Леди Гора, Мируко или Полночь… вряд ли они испытывали бы наслаждение, загоняя в тиски чокнутую злодейку, одержимую кровью. И от осознания этого только больней.       — Спасибо, Урарака.       «Спасибо, Урарака» — это далеко не индульгенция, да и облегчения не вызывает, не заставляет боль и вину покинуть тело, но Очако радует хотя бы то, что ей искренне нравится помогать другим.       Так же искренне, как нравилось зажимать Тогу.

***

      Спустя неделю синяки под глазами Минеты сходят, но и возвращаться к неуместным комментариям в сторону девушек он не спешит.       Очако посчитала бы это победой, да вот только…

***

      …в коридор выбегает Тодороки с испуганными — ну, по его меркам — глазами, и Очако понимает, что случилось что-то плохое, до того, как Тодороки начинает говорить, правда, она совсем не ожидает, что плохое случилось не с Тодороки.       — Мидория!       Только теперь Очако понимает, что он выбежал из комнаты Деку.       Ошивающиеся рядом Джиро с Яойорозу в беспокойстве замирают и в один голос с Очако спрашивают, что произошло; Тодороки сглатывает, заглядывая в открытую комнату Деку, ведь он не успел отбежать слишком далеко, если уж откровенно, он всё ещё стоял рядом с дверью, почти на пороге.       — Позовите Исцеляющую девочку, — хмуро просит Тодороки.       Возникший из ниоткуда Иида реагирует быстрее всех и включает ускорение, отправляясь за Исцеляющей девочкой, пока они вчетвером заваливаются в комнату Деку: Тодороки падает перед ним на колени, перетаскивая голову к себе на ноги, Яойорозу обеспокоенно открывает окно, бормоча что-то о духоте и её влиянии на организм, Джиро тоже склоняется, явно стараясь расслышать пульс Деку, а Очако… Очако случайно смотрит на открытую дверь: там, в ярком свете ламп коридора, мелькает тень одного из студентов факультета общей подготовки, но это… Эта улыбка.       — Что именно случилось, Тодороки? — повторяет вопрос Очако в надежде, что ей просто показалось.       — Я не знаю наверняка, — Тодороки гладит рукой взмокший от пота лоб Деку, осторожно отодвигая кудряшки, и использует причуду, чтобы чуть охладить температуру, — сначала всё было нормально, мы проводили вместе время до того, как начать выполнять домашнее задание, но затем Мидория сказал, что хочет поесть, так что мы пошли в столовую, где сидел тот парень, эм. Я не знаю его имени, но Мидория знал. Они поздоровалась друг с другом, и парень поделился шоколадным батончиком, сказал, что это специальная линейка вкусом, посвящённых про-героям, и Мидория, конечно, не удержался, потому что на упаковке был Всемогущий, и… И-и…       Ещё никогда до этого Очако не видела, чтобы Тодороки настолько начал переживать, чтобы его голос задрожал, и ей отчего-то завидно.       А ещё паршиво.       Значит, точно Тога.       — Он упал через минут десять после этого, — заканчивает Тодороки.       Деку на его руках болезненно хрипит, немного мычит и переворачивается, утыкаясь носом в Тодороки, начиная отчаянно стенать, но так и не приходит в сознание, даже когда Исцеляющая девочка врывается к ним с Айзавой-сенсеем и Иидой.

***

      — Я обнаружила несовместимые компоненты в составе, которые, судя по всему, и привели к обмороку, а затем — к лихорадке, — объясняет Исцеляющая девочка пришедшему в себя Деку и всем собравшимся с ним, — директор Незу также дал распоряжение проверить записи с камер, и оказалось, что Нишио-кун, который дал тебе этот батончик, спал в своей комнате в то же время, когда вы виделись на кухне.       — Кто-то проник на территорию общежития? — Иида поправляет очки, выглядя при этом так угрожающе, что Очако становится не по себе.       Исцеляющая девочка кивает.       — Мы разберёмся с этим, — обещает Айзава-сенсей, но Очако и так знает, кто устроил весь этот цирк.

***

      Тога ловит её в торговом центре — прямо как Шигараки когда-то Деку, вот только она не сжимает пальцы на шее, не грозится убить и не пытается разузнать информацию: Тога мило улыбается, помешивая трубочкой молочный коктейль, и хлопает по диванчику рядом с собой, зазывая Очако вполне невинно и добровольно, и она решает, что надо разобраться с этим раз и навсегда, поэтому шепчет Тсую на ухо извинения и быстренько ныряет в толпу, чтобы скрыться, а затем оказаться рядом с Тогой.       Весь её вид до того беззаботный, что впору забыться и принять их за обычную парочку… парочку подружек, разгуливающих по торговому центру, но внутри Очако давно пригрелась тревожность, которая сейчас включает сигнал тревоги и вопит, что надо как можно скорее вызвать кого-то из про, а не разбираться самой. Тога — психопатка, одна из самых разыскиваемых преступниц Японии, а ещё состоит в Лиге злодеев, поэтому семнадцатилетним школьницам, вроде Очако, уж точно не стоит лезть в голову к злодейкам.       — Зачем ты всё это делаешь? — шипит Очако.       Рациональной частью себя она понимает: надо задержать Тогу, но не для того, чтобы подольше болтать, а для того, чтобы успеть вызвать хоть как-то про-героев.       Иррациональной частью себя она понимает: шанс уже был — когда она склонилась к уху Тсую, но вместо того, чтобы указать на Тогу, лишь извинилась, не став давать и намёка.       Она влипла, сильно влипла, чёрт, это всё Тога, она виновата — это ведь она летом накинулась на неё.       — М-м? — Тога обхватывает губами трубочку и смотрит вопросительно.       — Сначала Минета, теперь Деку, — зачем-то поясняет Очако, хотя ей очевидно, что Тога просто играет в дурочку и прекрасно понимает, о чем идёт речь, — ты могла убить их, но вместо этого… Что за чертовщину задумала Лига?       — Ах, ты про это! — оживает Тога, будто действительно поначалу не осознавала ничего. А может, и не «будто», кто её знает. — Будешь? — она двигает стаканчик с коктейлем в сторону Очако, которая с подозрением косится на Тогу, но затем вспоминает, что секундой ранее Тога сама с удовольствием делала глоток, так что вряд ли там что-то подмешано, верно? Нет-нет-нет, плохая идея. Очако мотает головой. — Зря. Очень вкусно. О чём это мы? Точно, Изу-чан. Я знаю, что он тебе нравится. Ну, или…       Тога снова тянет к себе коктейль, чтобы поиграться с трубочкой языком, и из-за этого движения обнажаются её зубы — маленькие, похожие на детские, но явно острые, такими с лёгкостью можно прокусить кожу, что неудивительно, с её-то причудой.       — Нравился. Только поэтому я не стала убивать.       Очако стремительно краснеет, потому что Тога права — во всём: ещё тогда, во время вступительного экзамена… Деку спас её, и это заставило сердце Очако странно ёкнуть, но это быстро прошло. Возможно, это прошло в тот самый момент, когда она увидела Тогу.       — Тебе стоит прекратить, — шепчет Очако, пытаясь скрыть горящие щёки за волосами, но Тога хихикает и двигается поближе, чтобы рукой отодвинуть пряди, заглядывая прямо в лицо Очако, — ты чего творишь?       Пальцы у Тоги нежные, девичьи, а ноготки аккуратно выкрашены в розовый, Очако замечает это только сейчас, и почему-то ей хочется рассмотреть маникюр поближе, может, попросить накрасить и её ногти тоже. Эти милейшие пальчики ложатся на щёку Очако и медленно гладят кожу, пока по спине и рукам бегут мурашки, а должен бы выступать холодный пот — от страха, не от удовольствия.       — Очако-чан, скажи, — Тога наклоняется прямо к уху; горячее дыхание обжигает. Вот блин. — В кого ты влюблена сейчас?       Она кусает мочку.       Очако едва сдерживает вскрик.       Тога укладывается головой на её плечо и перемещает руку на другое, чтобы это было похоже на объятия, вот только Очако так напряжена, что это мало чем похоже на дружеское милование посреди торгового центра, но никто не замечает: люди просто ходят мимо и даже не обращают внимания на то, что рядом с ними находится та самая Тога Химико.       — Ни в кого, — голос уже хрипит, но Очако почему-то не торопится отстраняться, осознавая, что ей нравится быть загнанной в угол. Загнанной в угол Тогой Химико. — Пожалуйста, Тога, прекрати делать это с моими одноклассниками.       — Ты можешь называть меня Химико, — это звучит так сладко-сладко, что внизу живота всё сводит, и Очако дёргается, — я чую ложь, Очако-чан. Скажи, кто же украл твоё сердце? Иначе я вырежу всех в чёртовой академии. И, поверь, это не шутки. Я искупаюсь в их крови вместе с тобой.       Губы Тоги мажут по шее.       — Да ни в кого я не влюблена, — продолжает настаивать Очако, — ни в кого из академии.       Она добавляет это тихо-тихо, пытаясь убедить себя, что это лишь попытка защитить одноклассников, но от правды не убежишь: Тога — Химико — вызывает в ней какие-то безумно противоречивые чувства, что-то между страхом и возбуждением, потому что от Химико за милю ощущается опасность вперемешку с запахом крови, и что хуже всего — Очако это нравится. Ей нравится, что Химико готова вырезать всех на своём пути, и, конечно, Очако не хочет, чтобы это оказался кто-то из друзей, но от слов Химико всё равно бросает в жар.       — Интересно… Кого ты прячешь от меня, Очако-чан?       — Н-никого, — ну вот, голос уже дрожит.       — Это был твой выбор, — туманно говорит Химико, а затем отстраняется как ни в чём не бывало, — ну, можешь допивать! До следующей встречи, Очако-чан!       Стыдно признавать, но Очако недостаёт теплоты чужого тела рядом, когда Химико быстро скрывается среди толпы; она гипнотизирует стаканчик пару минут, а затем всё-таки берёт этот дурацкий коктейль, раз уж Химико ушла.       Весь оставшийся день она ломает голову над тем, что же значила фраза «это был твой выбор».

***

      Осознание приходит через месяц, когда на Бакуго нападают среди улицы, и чем-то эта ситуация напоминает ту, о которой печатали в каждой второй газете, но на этот раз рядом нет ни Деку, ни Всемогущего, впрочем, Бакуго выбирается из лап Твайса, хотя Очако прекрасно понимает: дело вовсе не в Твайсе, это опять Химико взялась за старое, но почему Бакуго? Он отделался парой ссадин и синяком, и Очако знает, что это лишь потому, что она не влюблена в него, что бы там ни надумала эта психопатичная дурочка, но с каждым разом становилось всё страшнее, что скоро дойдёт и до убийства.       «Я искупаюсь в их крови вместе с тобой» — всплывает в голове голосом Химико.       Ситуацию с Деку замяли по его же просьбе: всё-таки не произошло ничего действительно плохого, а подрывать репутацию Юэй в очередной раз не хотелось, и всё, что изменилось, — это количество мер предосторожности и охраны по всему периметру, может, поэтому на Бакуго и напали не в общежитии.       Следующие несколько дней проходят в томительном ожидании, потому что Химико непременно найдёт её, чтобы… Очако даже не знает, для чего, но это происходит всякий раз, так что она просто пытается тренировать беспристрастное выражение лица и действия, которые предпримет для того, чтобы Химико наконец-то поймали.       План идёт крахом.       Очако как раз возвращается из родительского дома, где провела выходные, в академию, когда чьи-то руки хватают её, затаскивая в тёмный переулок, и Очако готовится кричать, но быстро успокаивается, когда видит трогательный розовый маникюр. Как же так вышло, что она стала ощущать спокойствие рядом с Тогой Химико?       Она не выдерживает: все невыплаканные слёзы рвутся наружу, и Очако слабо пытается вырваться, но не для того, чтобы сбежать, — Химико от удивления ослабляет хватку, и тогда Очако падает на колени, жалобно хныкая и ненавидя себя за это. Героини не должны чувствовать трепет от касаний злодеек, героини не должны позволять злодейкам убегать раз за разом, героини не должны влюбляться в злодеек, поэтому теперь Очако ни за что не стать настоящей про: она лишь пустышка, которая повелась на манипуляции Химико. Слёзы градом катятся по щекам; Очако в этой тихой истерике даже не замечает, как Химико садится на колени позади неё и ласково обвивает руками, утыкаясь носом в макушку, будто успокаивая.       Снова становится тошно: от касаний Химико слёзы чуть утихают, а голова сама откидывается ей навстречу.       — Очако-чан, — печально шепчет Химико и дарит лёгкий поцелуй, который едва ощущается, но всё равно помогает прийти в себя, одновременно с этим усиливая диссонанс в голове, — что случилось?       Очако всхлипывает, и Химико утягивает её назад, заставляя упасть в свои объятия. Она спокойно усаживается на холодный асфальт и позволяет Очако немного забыться.       — Прекрати это, пожалуйста, Химико, — умоляет Очако севшим голосом, — я влюблена. В тебя. Понимаешь? Не надо больше никого трогать. Ты уже получила что хотела.       — Моя милая, моя хорошая, моя Очако, — пальцы Химико смещаются к животу, и Очако сжимает её руки в своих, — я так рада, что ты призналась. Я ведь люблю тебя, знаешь? Это хорошо, что у нас всё взаимно. А ты? Ты согласна быть моей? От макушки до кончиков пальцев? Скажи это.       В горле пересыхает, когда Очако выдавливает смертный приговор:       — Да.       — Обещаю, в следующий раз ты будешь плакать от удовольствия.

***

      Это становится традицией: Очако засыпает в пятницу, чтобы в субботу открыть глаза и увидеть, что на подоконнике лежит одинокая красная роза с необрезанными шипами и запиской в форме сердечка, на которой застывают свежие тёмные капли поверх адреса и времени — это кровь Химико, а ещё минутой позже, когда Очако, прочитав записку, возьмётся за цветок, появятся новые разводы, потому что она намеренно не избегает шипов. Боль по-странному приводит в чувства. Конечно, разум на место она не возвращает, потому что Очако так и не рассказала никому о том, что выходные стала проводить не с родителями, а в каких-то сомнительных заброшенных барах наедине с Химико, которая специально для неё прогоняет и пугающего Шигараки, и мрачного Даби, и чокнутого Твайса. Отчего-то это льстит: Химико ставит их хрупкие нездоровые взаимоотношения выше Лиги.       Но сегодняшнее утро начинается не с записки. Очако просыпается в незнакомом месте: это не тёмный подвал, наоборот, очень даже приятная спальня, а двуспальная кровать застелена шёлковым бельём — это очевидно, потому что Очако скользит по нему спиной слишком сильно, чтобы это был хлопок. И ещё… Она дёргает руками. Химико.       — Доброе утро! — а вот и солнышко выглянуло. Очако даже не паникует: в этом уже и смысла нет. — Я решила позаботиться о тебе, Очако-чан.       Да уж.       — А привязывать зачем?       Химико тянет оскал, от которого внутри колышется слабая тень страха, но Очако держит лицо, чтобы не выдать себя; она знает, что Химико нравится видеть тревогу, поэтому не хочет поддаваться этим играм.       — Чтобы точно не сбежала, — отвечает Химико, присаживаясь на край кровати справа от Очако, и тянет руку, чтобы откинуть с лица пару упавших прядок, — как ты себя чувствуешь?       — Сонно, — хмыкает Очако.       — Это транквилизаторы, скоро пройдёт. Ты не голодна?       — Нет.       — Отлично! Тогда просто дождись меня, ладно? Я скоро вернусь.       Химико напоследок чмокает её щёчку, заставляя покраснеть, хотя Очако и обещала себе, что не будет проявлять никаких эмоций, но ведь смущение для Химико не так волнующе, как страх, поэтому, наверное, ничего такого… Верно же? Вот бы кто дал инструкцию для подобных ситуаций.       — Погоди, ты только… — Очако отворачивает голову в противоположную сторону, понижая голос. — Укрой меня, пожалуйста.       — Моя милая Оча замёрзла? Прости, сейчас-сейчас.       Суетливым движением рук она оказывается накрыта тоненьким пледом — он идеальный для погоды за окном, потому что Очако точно не станет жарко, но и не будет больше холодно, так что она мычит слабую благодарность в ответ, все ещё не желая глядеть на Химико.       Затылка касаются пальцы и тут же исчезают — Химико торопится уйти.       Интересно, куда это она?..

***

      Чудом, но Очако засыпает и просыпается лишь в тот момент, когда в замочной скважине гремят ключи; её запястья ожидаемо затекли, на них точно остались следы от впивающегося в кожу металла, и как объяснить это одноклассникам, Очако понятия не имеет, но не то чтобы она хочет беспокоиться об этом прямо сейчас. Сейчас ей стоит беспокоиться о том, что придумала Химико, потому что вся ситуация была пугающей.       — Доставка задержалась, поэтому мне пришлось забрать сегодня, хотя прийти должно было ещё вчера! — сообщает Химико из коридора и, судя по звуку падающих ботинок, стягивает обувь, пока Очако чуть дёргает руки, заставляя цепи на наручниках звонко брякать об изголовье кровати. — Эй, ну ты чего? Я же такой подарок сделать хотела…       Химико входит в комнату с коробкой в руках и смотрит так печально, будто Очако пыталась не освободиться из плена (буквально!), а разбить ей сердце. С другой стороны, наверное, две эти вещи стоят довольно близко в понимании Химико, так что Очако уже не удивляется, когда с неё стаскивают плед, отставляя коробку где-то рядом с кроватью. От мазнувшего холодка по коже бегут мурашки; Очако мычит, не зная, что ей ответить.       — Итак, — Химико забирается на постель рядом с ней, скрестив ноги, и берет коробку, которая уже открыта, — смотри, милая.       Химико следит за тем, чтобы Очако точно перевела взгляд на неё, и только тогда достаёт из потрёпанных стенок картона…       — Это кинжал крис, — говорит Химико, разглядывая изогнутое волнами плоское лезвие ножа с любовью не меньшей, чем смотрит на Очако; рукоятка деревянная, но к основанию украшена драгоценными камнями, которые слабо поблёскивают даже в тени, — оружие яванских воинов. Его надо выбирать с осторожностью, ведь даже вырезанные на рукояти символы, — она склоняет деревянную основу ближе к лицу Очако, чтобы можно было разглядеть два вырезанных круга с причудливыми геометрическими узорами внутри, — имеют определённое значение, и если владелец возьмёт кинжал, не подходящий по статусу, то непременно пожалеет об этом, ведь вместо удачи он принесёт лишь мучения. Символика также присутствует на лезвии, так что каждая часть этого оружия несёт в себе сакральный смысл.       — Зачем он тебе? — Очако облизывает пересохшие губы и задаёт вопрос до того глупый, что самой смешно, но внутри теплятся остатки надежды, что это не то, о чем она подумала.       — Крис часто изготавливают для убийства конкретного человека, — игнорируя вопрос, продолжает Химико и вдруг подносит кончик кинжала к обнажённому торсу Очако, слегка надавливая на очертания пресса, и на спине проступает холодный пот, — но, конечно, я не собираюсь убивать свою любимую Очако-чан, не беспокойся. Суть в силе этого, — она давит на кожу чуть сильнее, и две крупные капельки крови проступают под холодным металлом, — оружия. Его магическая сила поможет закрепить наши чувства. Ну, я так подумала.       Очако, конечно, никто выбор не предоставляет, поэтому она со сбившимся дыханием следит за тем, как лезвие продолжает скользит вдоль живота, распарывая кожу лишь на поверхности, но боль от этого никуда не девается, и приходится прикусить щёку с внутренней стороны, чтобы ненароком не вдохнуть и не выдать слишком явную слабость.       Какое-то время Химико продолжает баловаться: делает ещё два надреза, затем высекает ранами поглубже собственное имя где-то в районе рёбер, и крови становится заметно больше — она течёт по телу, скатываясь густыми лужами к простыне и впитываясь в неё. Химико склоняется и ведёт губами по открытым ранам, тогда-то Очако и не сдерживает тихого стона, и, к собственному ужасу, она обнаруживает, что это не стон боли — ей хорошо, так сильно хорошо, что перед глазами тянется марево, когда Химико давит кончиком языка на одну из линий, раскрывая порез сильнее, и припадает к нему, чтобы сделать глоток. Бёдра сводит от удовольствия, пока между ног не становится чересчур влажно.       — Но и это ещё не всё! — Химико отстраняется с довольной ухмылкой, и по её подбородку стелятся бурые разводы. Очако становится дурно от собственного желания слизать их. — Шибари, конечно, не несёт столько смысла и чувств, но мне нравится идея, от которой пошла эта практика. Ходзё-дзюцу. Боевая техника связывания. Я хочу связать тебя, Очако-чан, потому что ты принадлежишь мне — и это будет одним из доказательств. Героиня в руках злодейки. Есть в этом некая романтика, а?       Из коробки змеёй тянется ярко-красная верёвка. Очако почти задыхается.       — Это бамбуковая верёвка, — поясняет Химико, вытаскивая весь моток, — натуральная. Конечно, она специально обработана, но я знаю, как сделать так, чтобы обжечь кожу своей Очако-чан, ведь это будет напоминанием для тебя. Давай, милая.       Химико выбрасывает коробку и ныряет пальцами под школьную рубашку, доставая висящий на цепочке ключ; Очако напрягает руки, когда она отстёгивает наручники, и облегчённо вздыхает, покручивая запястьями, но быстро вспоминает, что вот-вот её закуют в тиски натуральных бамбуковых верёвок. Как она и думала, остались следы, по которым Химико ласково ведёт кончиками пальцев, перехватывая её руку своей и поднося к лицу, чтобы сцеловать синяки.       Всё это время болтала только Химико — Очако задала всего один вопрос, потому что она понятия не имеет, что надо говорить. Ей нравится, но признаваться в таком? Себе дороже. Вместе с этим есть и липкий страх, высасывающий силы где-то под ложечкой; Очако вздрагивает, когда Химико одними движениями рук заставляет изменить позу. Теперь колени разведены, а руки наоборот — скрещены над головой; Химико переползает повыше, чтобы начать обвивать кольцами предплечья. Верёвка туго стягивает кожу, и Очако уже ощущает, как появляются следы. Она примерно прикидывает в голове весь свой гардероб, чтобы понять, какая одежда скроет всё это, но мысли постепенно растворяются, потому что с каждой секундой становится всё больнее — и боль эта заставляет забыть обо всём остальном.       — А теперь, — Химико с высунутым от усердия языком умудряется говорить чётко и понятно, — клеверный лист — это такой узел, им закрепляют обвяз. Думаю, мне будет достаточно привязать только руки, чтобы следы были на самых видных местах, а крис я буду использовать на сокровенном. Как тебе идея, Очако-чан?       Пересохшие губы сами разлепляются.       — Мне нравится, — хрипит она в ответ.       — Конечно! — хихикает Химико, перекидывая связанные руки к изголовью, чтобы привязать уже там. Если с наручниками приходилось лежать с разведёнными в сторону руками, то теперь они сплетены между собой так тесно, что Очако чувствует жар, который делает боль лучше, глубже, больше. — Ещё бы тебе не нравилось.       В глазах — неоновый отблеск красного, а в голосе только непробиваемый холод, которым Химико выражает одержимую любовь, и хуже всего то, что Очако временами замечает за собой её привычки: кошачья походка на тренировках, помогающая подкрасться незаметно, искусанные в кровь губы, нездоровая привязанность — это всё принадлежит Химико, но она любезно делится частичкой себя, навязывая эти чувства, как навязывала минутами ранее незатейливые узлы.       Очако ощущает себя мышкой, попавшей в змеиные тиски.       Химико любовно оглядывает тело Очако, буквально скользит взглядом по каждому изгибу не меньше вечности.       Едва Очако замечает отблеск металла, как кожу на внешней стороне бёдра жжёт острой болью: Химико делает уже далеко не порез и явно не планирует нежничать, потому что горячая кровь каплями стекает к шёлку простыней, и Очако вопит от боли и ужаса — ей так больно, так невыносимо больно, до марева перед глазами и предобморочного состояния, а ведь это только начало, и они обе прекрасно осознавали, что ещё одним несчастным порезом всё не ограничится. Лезвие рассекает кожу снова — чтобы был крест. Химико помечает её.       — Ты моя карта сокровищ, Очако-чан, — горячо шепчет Химико, склонившись к уху Очако.       Мелькает секундная мысль: Даби что, любезно одолжил свою причуду? Иначе почему, почему так жарко?       Кончик кинжала пляшет по телу, останавливаясь где придётся, чтобы снова возобновить путь; кажется, Химико ищет вполне конкретные места, потому что она прижимает лезвие плоской стороной и давит, пока не поймёт что-то для себя, а после продолжает оставлять лёгкие краснеющие царапинки на животе. Очако понимает, что Химико нашла то, что так увлечённо искала, когда между рёбер взрывается новая вспышка резкой боли: она не может удержаться от вскрика, хотя получала ранения и похуже, но это — это ведь от Химико, и это те шрамы, которые Очако хочет иметь на своём теле, это та боль, которой она так жаждала.       Это то, что делает её полноценной, — прямо сейчас.       — Здесь находится то, что я бы хотела оставить только себе, — шепчет Химико, забираясь языком в ушную раковину, и Очако готова вопить от того, как много испытывает одновременно: каждый атом её тела молит о продолжении и бьётся в агонии, пока Химико продолжает, нависнув, полосовать кожу меж рёбер, задевая те раны, кровь на которых уже начинала запекаться. — Твоё сердце. Оно ведь моё, правда? Если бы я попросила, Очако-чан, ты бы вырвала его для меня? Потому что я своё готова достать прямо сейчас.       Очако хнычет; пальцы на ногах поджимаются и скользят по шёлку, потому что она в нетерпении начала елозить бёдрами по поверхности кровати — так сильно хотелось чего-то. Этому сложно дать точное определение, а сейчас, когда в голове туман, и вовсе невозможно, но Очако точно знает, что она хочет, — и этого достаточно, чтобы заплетающимся языком приняться молить о пощаде.       — Отвечай на вопрос, Оча, — клыки Химико царапают шею, а клинок вспарывает кожу; не так глубоко, чтобы пришлось прерываться и зашивать, но всё ещё безумно болезненно.       — Д-да, — кажется, голос совсем садится, — ты можешь. Можешь забирать. Хоть сейчас.       — Я пытаюсь.       Одновременно с тем, как сказать это, Химико вонзает кончик лезвия между грудей: остриё входит, наверное, на сантиметр или два, затем выныривает на поверхность, и тогда Химико рассекает ровную линию прямо там, ведя практически от ярёмной впадины до уже исполосованных рёбер, — Очако уверена, что её вопль слышно всему городу, потому что она уже и не думает сдерживаться, она вообще не думает. Это оказывается слишком сложно, когда всё тело выжигает боль, а кости при этом всё равно ломит от возбуждения; из Очако будто вытягивают наружу всю чёртову нервную систему и играют с ней как хотят.       Волнистое ребро упирается Очако в глотку — прямо в горячую артерию, и даже сглатывать страшно: вдруг горло окажется вспоротым. Химико заставляет её свести ноги, а затем перебрасывает бедро через них, седлая Очако, и наваливается всем телом; грубая ткань школьной формы раздражает свежие раны, и кровь пачкает грязными бурыми пятнами нежный жёлтый цвет кардигана. Химико, подобно кошке, вылизывается: маленький розовый язык скользит вокруг рта, собирая засохшую кровь, и с наслаждением избавляется от следов. Кинжал всё ещё давит на шею — Очако вскидывает бёдра, но держит голову на месте, пока Химико с любопытством всматривается в её глаза, приподнимая подбородок свободной рукой.       В голове всё мутит от боли.       Очако зажмуривает веки на секунду, не осознавая, что проваливается в обморок.

***

      Как-то непривычно.       Очако не сразу понимает, но её руки уже не связаны, да и она не прикована к кровати, а рёбра заботливо перебинтованы вместе с бедром, правда, ещё замотана левая щиколотка, а ведь её Химико не трогала… Ох. Ну, или не трогала, когда Очако была в сознании.       Впрочем… она всё ещё полностью обнажённая лежит на затвердевших от крови шёлковых простынях, и какое-то время уходит на то, чтобы обдумать всё произошедшее, когда в комнату входит Химико. На ней от школьной формы осталась рубашка с закатанными рукавами и юбка, даже привычно собранные волосы сейчас спокойно лежат на плечах, и Очако моргает дважды, пытаясь понять, почему что-то настолько простое кажется красивым до безумия.       В её руках кружка с клубящимся поверх паром.       Химико осторожно шагает к кровати и усаживается, поджимая под себя одну ногу.       — Это зелёный чай, — ласково говорит она. Можно даже на секунду забыть, что совсем недавно Очако была связана без своего явного согласия, а те же пальцы, что так аккуратно сжимали чашку, стискивали рукоять кинжала и безжалостно давили. — Твайс говорил, что он успокаивает.       Очако хмыкает, приподнимаясь на локтях. От Яойорозу она слышала нечто подобное, так что не планирует сомневаться; едва она хочет сесть нормально, чтобы взять кружку, как Химико подносит её к губам Очако и заботливо наклоняет, помогая сделать глоток. Это не кипяток, но и не совсем комфортная температура, так что глотку жжёт изнутри. Очако должна бы возмутиться или хотя бы мягко указать на это…       Она делает ещё глоток, прикрывая глаза.       — Вот так, моя милая, — шепчет Химико, когда кружка начинает быстро пустеть, — как ты себя чувствуешь?       — Хорошо, — Очако задумывается, — вообще-то, думаю, отлично. Зачем ты перевязала щиколотку?       Химико ставит кружку на тумбочку и возвращается к Очако, подсаживаясь ещё ближе и буквально прижимаясь к её боку, а затем мулычет простое:       — Не удержалась от соблазна оставить и там кое-что. Не беспокойся об этом.       Её ладони касаются лица Очако.       — Хочешь продолжить?       Вопрос до того смешной, банальный и вместе с тем неожиданный, что Очако теряется, ведь до этого ей ни разу не давали права голоса, фактически, она просто делала всё, чего только пожелала Химико, поэтому услышать сейчас такое оказывается… странно.       Очако прислушивается к себе и к тому, что бушует внутри.       — Да. Только дай мне ещё пару минут.

***

      Само собой, пары минут не хватает, но спустя каких-то полчаса Очако вновь оказывается расхристана по постели: руки на этот раз не связаны, а бельё успешно заменено на то, что дешевле, хлопковое, зато куда более удобное, потому что теперь её спина не скользит каждую секунду в случайную сторону. Химико медленно расстёгивает пуговицу за пуговицей на своей рубашке, оголяя кожу по миллиметру, пока Очако в нетерпении сидит на кровати, обнимая колени, потому что неожиданное смущение настигает в самый последний момент, и жадно изучает движения Химико, стараясь запомнить каждое. Она знает, что однажды это пригодится: может, даже в бою, потому что у Химико поразительная параллель между пластикой в постели и пластикой во время сражений, — Очако не собирается делать скидку на их нездоровую связь, если Химико решит хотя бы пальцем тронуть кого-то из её близких, и Очако пугается самой себя и того, какие чувства вызывают в ней все эти мысли.       Забавно выходит: даже в такой момент она думает о том, как будет убивать Химико.       Это причиняет удовольствие. Тёмное, неприятное и сосущее, будто чужое, но такое своё.       Юбка падает на пол, собираясь складками у щиколоток. На Химико — очаровательный комплект белья; не сексуальный, нет, боже, лифчик с Куроми выглядит почти детским, а принт на трусах едва не вызывает смех, потому что серьёзно?       Химико улыбается, заметив её взгляд.       — Нравится?       — Не знала, что в детском отделе продаётся такое, — одним уголком губ усмехается Очако, на что Химико беспечно пожимает плечами, а затем стягивает белые носки, на пятках которых были кошачьи подушечки.       И как такая трогательная девушка превратилась в… это? В человека, который исполосовал тело Очако с любовью?       Химико ловко забирается на кровать, подбираясь поближе, и заставляет развести колени, чтобы оказаться между ними, роняя Очако обратно на спину и нависая над ней; светлые кончики ласкают щёки, и вряд ли Очако теперь сможет по-другому воспринимать Химико с распущенными волосами, но об этом можно подумать позже, а сейчас Очако кладёт чуть вспотевшие ладони на шею Химико и заставляет склониться для поцелуя.       Мелкие острые зубы царапают кожу на губах, и рот наполняется кровью, которую Химико вылизывает: языком она ныряет внутрь и точно находит, в какую сторону стекают капли, чтобы не позволить Очако успеть сглотнуть их.       Вот чёрт, а она думала, что секс с девушкой исключает просьбу глотать.       Очако истерически хихикает прямо в поцелуй, и Химико отстраняется с немым вопросом в блестящих опасностью глазах; Очако мотает головой, притягивая её обратно, стараясь прогнать нарастающее крещендо нервного срыва. Чувствуются потёки слюны на подбородке, Очако знает, что она розоватая от крови, и довольно урчит в поцелуй, распаляя Химико кусать сильнее, но она совсем не ожидает, что Химико отстранится и спустится к шее, проводя языком от подбородка до сонной артерии, к которой затем прижимается губами с особым трепетом. Очако прикрывает глаза, чтобы не видеть того, что будет происходить дальше.       А дальше…       Химико с обманчивой нежностью спускается поцелуями к грудной клетке: рёбра там перетянуты бинтами, но грудь всё ещё открыта, и Химико облизывается, когда видит набухшие от возбуждения соски, а Очако осознаёт, что не смотреть не получается — она уже распахнула глаза. Химико втягивает левый сосок, а ореол правого медленно исследует кончиками пальцев, время от времени позволяя себе царапнуть короткими ухоженными ногтями, на что Очако болезненно мычит: грудь становится чересчур чувствительной, когда она возбуждена, а сейчас Очако испытывает желание такой силы, на какую, казалось, и не была способна.       Выйти за пределы.       Смешок тонет в протяжном вскрике. Химико легонько прикусывает сосок и тут же выпускает его; Очако видит, как слюна натягивается неплотной струной и почти сразу рвётся. Химико прищуривает глаза, проверяет её реакцию, а после возвращается зубами, но уже к правому соску и кусает его сильнее, ощутимей. Очако хлопает рукой по простыням — грудь стала чувствительней от этих действий, и теперь тяжело удерживать вскрики.       Химико давит пальцами на забинтованные раны, с поразительной точностью попадая в порезы, и кровь проступает ещё сильнее. Медленными движениями языка она скользит по телу, не отрываясь даже от тех мест, где из-за слоёв марли это не ощущается, и в конце концов оказывается у лобка. Очако смущённо косит взгляд, потому что она никогда не любила бриться: пуская трата времени, которого и так было всё меньше и меньше, — но, кажется, Химико не смущают редкие тёмные завитки волос, потому что она продолжает изучать кожу, и с очередным новым укусом Очако всё-таки снова смотрит вниз.       Химико только этого и ждала.       Она уже более торопливо опускается к клитору, сначала даже кажется, будто она собирается быть нежной — но.       Но.       Химико втягивает щёки, ласкает не меньше минуты, а затем её зубы снова обнажаются, и каждый нерв в теле Очако взрывается болью: Химико не пытается кусать сильно, но даже такого лёгкого движения достаточно, чтобы на глазах выступили слёзы, из Очако будто вынули разом все кости и перемололи в пыль, а затем принялись сжигать мышцы вместе с нервной системой, и соседи, если они вообще есть рядом точно слышат, как вопит одна из самых старательных учениц Юэй, конечно, они и не догадываются, чей это пронзительный возглас разносится эхом по стенам квартиры, но сама ситуация такая… опасная. В такие игры её втягивает Химико. Опасные. Очако дрожащей рукой вцепляется в светлые волосы и пытается оттянуть, но Химико не поддаётся, а лишь сжимает челюсть чуть сильнее, и ноги разъезжаются неестественно широко: мышцы тянет от перенапряжения, такого не было даже на Спортфесте.       Губы отпускают клитор, и Очако всхлипывает, только сейчас осознавая, что по щекам всё это время текли слёзы.       — Не… — голос хрипит. — Н-не надо больше. Пожалуйста.       — О, моя милая Очако-чан, — шепчет Химико, удовлетворённая тем, как легко довела её до состояния мольбы.       Пальцы с трогательным розовым маникюром подбираются к входу; Очако больно и страшно как раз настолько, чтобы было хорошо, и смазки натекает так много, что Химико восторженно растирает её по внутренней стороне бёдер, не забывая надавить на бинты, чтобы вызвать новый вскрик. Она всё дразнится: языком ласкает клитор, а пальцами просто кружит, не пытаясь проникнуть, и Очако почти физически плохо от желания наконец-то почувствовать Химико внутри, потому что снаружи она уже везде — не зря же пришлось перевязывать порезы. Очако поддаётся тазом вперёд, на что получается только тихий смех, но в конце концов Химико толкается двумя пальцами сразу — почему-то казалось, что это должно быть больно, однако Очако не чувствует ничего, кроме сладости возбуждения на языке и приятного покалывания внизу живота.       Может, Химико так её переломала, что больно уже не будет никогда.       Химико гладит подушечками пальцев стенки, осторожно разводит их, будто пытается растянуть, а затем вытаскивает, чтобы вставить уже три, и Очако дёргается, потому что одновременно с этим мелкие зубы опасно сжимают клитор, но Химико сжаливается: лишь делает вид, что снова будет кусать. Она двигает пальцами умело и резко, заставляя Очако хвататься то за её волосы, то за ткань простыни, и явно на секунду мелькает ревностная мысль, что Химико могла уже с кем-то другим, — Очако ненавидит себя так сильно, потому что ревнует. Она всхлипывает, когда язык всё-таки опускается на клитор, и закатывает глаза в блаженстве, когда Химико ускоряет темп. Второй рукой она держится за талию Очако, стискивая достаточно сильно, чтобы остался не только след ладоней, но и отпечаток лунок ногтей, хотя они достаточно короткие, чтобы обойтись без этого.       Это странно — кончать, когда сумасшедшая психопатка толкается пальцами так глубоко, как может. Это странно — кончать с именем сумасшедшей психопатки, когда она намеренно задевает клитор зубами. Это…       Разрядка скорая, но долгая. По ощущениям, оргазм длится не меньше вечности, и всё это время Очако не перестаёт мантрой бормотать имя Химико; мир сужается до точки, в которой не существует ничего, кроме Химико, и эта новая вселенная нравится Очако куда больше, но, когда она приходит в себя и осознаёт, что произошло, отчаяние застилает другие эмоции.       Химико не даёт ей времени подумать о том, насколько всё это неправильно, и подтягивается, чтобы снова начать целовать. Руки гудят, как и бёдра, но Очако всё равно усилием воли заставляет себя поднять их и опустить на бёдра Химико, которая начинает тереться о её живот, размазывая влагу по коже. В какой-то момент она так увлекается, что поцелуй превращается в тихие выдохи, и Очако с пониманием опускает пальцы правой руки на клитор, помогая кончить быстрее.       Химико громкая.       Она стонет без стеснения и прижимается взмокшим лбом ко лбу Очако — не отводит взгляд, когда кончает, и можно увидеть, как обычно зрачки, похожие на две тёмные точки, расширяются так, что глаза становятся почти полностью чёрными.       Она устало валится на Очако, которая с интересом поднимает руку к лицу: смазки не так уж много, потому что это лишь те остатки, что оказались на Химико после того, как она испачкала тело Очако, но всё равно вязкие прозрачные капли украшают пальцы, и Очако берет их в рот.       Солёное.       — Теперь ты точно моя, — мурлыкает Химико ей в подбородок и оставляет нежный поцелуй.       — Я и до этого была твоей.       «Всё равно у меня не было выбора» — эти слова так и остаются горечью на языке.