трудности в банальностях

i'm crying while i'm cummin' making love while i'm making good money sobbin' in my cup of coffee 'cause i fell for another loser…

— правильно я думал — ты просто до ужаса простой в таких вещах, — чуть улыбаясь выдаёт хаск, заметивший расцветший на чужом лице румянец, после невесомого прикосновения губ к запястью энджела при встрече. — ага, не льсти себе, — энджел, по правда говоря, с трудом удерживается на ногах, но отмахивается и театрально глаза закатывает очень уверенно. последнее, чего он мог ожидать от хаска, так это склонность к романтичным до смешного глупостям и нежности — и лишь одно из многого, полученного сполна от их близости. и одновременно одно из немного, оказавшегося для него в новинку. энджел давным-давно перепробовал все существующие наркотики и виды спиртного, ощутил на себе все до единой самые изощрённые способы насилия и варианты проявления чужих бредовых фантазий — потому был практически уверен, что больше в аду его удивлять нечем. уверен стойко и решительно, почти непоколебимо — до шума в ушах и хруста костей. до появления хаска. их близость случается не благодаря, а вопреки, не по милости судьбы, а по собственному желанию, наотмашь бьющему. поэтому, должно быть, энджел с самого начала ни на что не рассчитывает. всё выходит до смешного просто — они просто издалека замечают друг друга во всей этой грязи, целуются перемазанным кровью, дышать боятся в унисон. и всё будто бы на своих местах. всё нормально, держимся, как-нибудь справимся, дерьмо случается, переживём — а потом хаск совершенно буднично признаётся ему в любви, и энджел совершенно неуместно смеётся в ответ и шумно сглатывает. и как же, блять, всё оказывается тяжело. до мурашек. хоть вешайся, ей богу, просто оттого, что второй передоз — идея до ужаса банальная. энджел прикрывает глаза и считает неощутимые разряды от чужих прикосновений. энджел прикрывает глаза и считает до пяти, пытаясь дышать между паническими атаками. и всё это пиздец как раздражает. вешаться на самом-то деле не хочется вовсе — хочется скорее, чтобы неспешно тлеющее сознание перестало бить тревогу и тешить дурную голову ощущениями, что что-то не так в каждом чужом слове. он слушает устало, через фразу, путает буквы и очень хочет заткнуть лапками уши, просто чтобы даже случайно не поверить ничему из сказанного. хаск, для их-то немой близости, говорит слишком много — и практически всё так раздражающе напоминает правду. способность такая у него, видать, губительная и завораживающая — говорить абсурднейшие вещи, но так, чтобы энджел точно открыл рот и слушал. оказывается, хаск спокойно рассуждает о доверии и чувствах — будто в нём до сих пор говорят какие-то зачатки сердца. и от этого не по себе. будто из них обоих ещё может выйти что-то путное — бредятина ёбаная. энджел молчит опасливо, когда замечает, что у него не колотится сердце каждую секунду и не сводит живот от бабочек — молчит, когда замечает, что может сосуществовать с самим собой рядом с ним спокойно, без бесконечного душащего ужаса. и есть в этом всём что-то инородное, чужое — что-то, что отвергается всем его существом. что-то, чего с ним не случалось слишком давно — по крайней мере, достаточно, чтобы теперь быть причиной уродливых таких морозных мурашек по всему телу. — не обязан у отношений быть какой-то статус, — уверяет его однажды хаск, натирая один бокал по третьему кругу. — никому до нас нет дела — так ни к чему голову забивать. — знаешь, есть мнение, что без отношений трахаются только со шлюхами, — сообщает энджел с гаденькой улыбочкой и глядит на него даже с каким-то вызовом — будто им обоим ещё есть, что друг другу доказывать. — в таком случае, к чему вообще говорить о каком-то статусе отношений? — невозмутимо выгибает бровь хаск. — ты мне потом просто счёт предоставь — успокоительное можешь туда не включать, так уж и быть. выходит, мы оба шлюхи. — ты просто пиздец какой нудный, хаски, — энджел опускает голову на сложенные руки и чуть улыбается, наблюдая за ним из-под подрагивающих ресниц. а потом они пьют лучший коньяк во всём аду и в голос хохочут над худшим из случавшегося с ними обоими — и всё действительно оказывается на своих местах, будто так и должно быть. энджел врёт себе, что это кажется ему даже забавным, гася откровенную тревогу в каждом своём движении откровенными насмешками над тем, во что им случилось вляпаться — хаск же принимает это как должное, неожиданно трепетно и терпеливо. энджела он принимает так же. и энджелу по-настоящему тревожно только от того, как тот спокойно всё это переносит. ощущение складывается, будто хаск знает его целую вечность — может быть, даже лучше, чем он сам. будто он и правда простой до ужаса. будто бы они оба такие. и энджел в тот вечер даже допускает мысль, что в близости можно найти не погибель, а спасение. это, должно быть, то осознание, которого хаск так терпеливо ждёт. ещё одна из его удивительных способностей — просто оставаться рядом. так правильно и надёжно, так необоснованно внимательно ко всем его маленьким глупостям — от душащих истерик и желания переломать себе нахуй все рёбра, лишь бы никому в голову больше не пришло до него дотрагиваться, до приторных таких пьяных признаний в любви, как в худшем из всех смертных грехов. и так случается через чур часто — хаск с завидной простотой озвучивает то, в чём энджел на сто раз успел разочароваться, и о чём давным-давно перестал даже думать в отношении себя. а потом ждёт терпеливо, стойко и уверенно, но с бесконечной преданной нежностью. будто бы энджела можно купить такой дешёвой хуйнёй. он всем своим существом давным-давно пережил любой трепет от чувства, всех мотыльков в животе и хуй знает откуда взявшуюся близость переживёт — энджел прячет ртуть в уголках глаз, скрывается на отвратительный, по ушам бьющий смех и шлёт его на хуй, чтобы потом с мелкой дрожью по всему телу бесконечно извиняться и корчиться от фантомной боли. хаск же хлопает его по плечу, приносит стакан воды и терпеливо ждёт. и энджел, размазывая по лицу слёзы и сдавленно всхлипывая, убеждает себя в том, что это даже забавно — то, насколько тот нихуя о нём не знает. в конце концов, хаск говорит невыносимо много — и большая часть из этого кажется энджелу невообразимой хуйнёй. только конченному идиоту придёт в голову говорить порноакёру, что сексу придают слишком большое значение, что это не более, чем способ получить удовольствие и выразить чувства. только конченный идиот поверит. хаск знает о нём практически всё; хаск видит его насквозь, вдоль и поперёк; хаск лижется, зацеловывает его лицо и переплетает их пальцы во время оргазма, тихим глубоким голосом просит смотреть на него во время процесса и остаётся до утра после — и энджел будто бы даже верит. может быть, потому что ему впервые за долгое время не хочется содрать с себя кожу. может быть, потому что впервые за долгое время ему так хорошо, что остаётся желание только глупо улыбаться тихой-тихой пустоте в голове. может быть, так всё и должно быть. у хаска язык подвешен замечательно, да только руки перетянуты верёвками, чтобы от этого точно не было никакого толку. безделушка, выходит — не более. энджел и сам — деревянный болванчик, не удостоенный даже имени настоящего, которому на потеху публике пририсовали глаза и теперь заставляют смотреть на всё происходящее с ним. всё его существование делится на то, что он не выбирал, но получил и теперь обязан расхлёбывать, и на то, что получил беспричинно и вынужден теперь нести с особой осторожностью, будто чужое, что вот-вот придётся вернуть. поэтому это вдвойне абсурдно, поэтому ощущается так бурляще-волнующе, поэтому отдаёт таким тошнотворным трепетом — потому, что он нихуя из этого не заслужил. и, должно быть, поэтому хаск практически перестаёт сдерживаться с ним, лижет щёки и мурлычет у самой груди в периоды крайне интимной, почти безгранично доверительной близости — рядом с чем-то настолько жалким будто бы даже не страшно. хаск знает его вдоль и поперёк; хаск лучше всех понимает, какой он, блять, никчёмный, и всё равно продолжает от них обоих чего-то ждать — и в этом энджелу удаётся разглядеть что-то по-настоящему забавное. поэтому он стискивает хаска в объятиях несколько раз подряд и начинает сомневаться в том, что вообще способен на нормальную близость. каждый раз, когда хаск сжимает его пальцы и обещает счастье на полчаса после крепкого коньяка на двоих, лёгкие будто уменьшаются в несколько раз. возможно, энджелу просто нужно какое-то время, дабы свыкнуться с тем, что его готовы носить на руках. возможно, им обоим во времени возможно найти что-то, кроме погибели.