Отголоски золота и моря

Возможность это боль. Когда у Тартальи начинают расти крылья, все внутри воет и кричит. Аякс раскрывает рот и повторяет то, что внутри, снова и снова, пока крылья не расправляются, окаймленные кровью. Тарталья сжимает в руке найденную тряпку и сворачивается в комок на тонкой кровати. Крылья слегка трепещут и болят, издают шорох, соприкасаясь с простыней. Ничего из этого не помогает. Тарталья вздрагивает, когда начинает чувствовать крыльями. Воздух кажется сначала наждачкой, затем осколками, и, наконец — просто пылью. Аякс не должен выть в свои двадцать пять, но он это делает, когда крылья полностью расправляются, и каждое перо наконец постепенно стихает. Сзади раздается шорох. Тарталья оборачивается, кратко шипя, и рассматривает поднимающуюся золотую пыль. Протянутая рука значительно темнее его собственной, и можно легко перепутать с перчаткой. — Я научу, ангел. Тарталья думает, что, может, он умер. Разве Ад и Рай не придуман? Это кажется таким абсурдным… Аякс хватает ладонь, смыкая пальцы, и встаёт, опираясь на нее. — Ангел? Мужчина медленно разворачивается. Но Тарталья видит краем глаза — его улыбка печальная и счастливая. Затем он вновь протягивает руку. Аякс жмёт в ответ. Тарталья чуть выжидающе рассматривает. — Чжунли, ангел. И тогда Аякс вспоминает.