Любовь ко всему божественному противоестественна

Все началось намного раньше, чем можно было представить, и понимание этого вдребезги разбивало рамки, укоренившиеся в сознании. Самаэль был созданием Божьим. Архангел, предназначенный для того, чтобы охранять столь восхитительное место, как земной рай — Эдем. Любимец самого Бога, самый величественный и разумный, некогда прекраснейший из ангелов. До какого-то момента. Для Люцифера же был создан ад. Прародитель зла, низверженный с небес, поднявший мятеж против Творца. Он был тем, кто упал туда, образовав от удара об землю бездну преисподней, вскоре встречая новых падших ангелов, своих последователей, которым он самолично проложил путь в свое царство. Его гордость погубила его самого, а жестокость и величество, до этого таившееся в груди, прорвалось наружу, но одного у него было не отнять, упади он хоть двадцать раз — в его жилах все еще текла ангельская кровь и он все еще оставался самым влиятельным из всех архангелов, пусть и в прошлом. Он все еще был причастен к божественной силе. У Аластора все не укладывалось в голове, в какой момент он сам совершил оплошность, где просчитался и как он вообще смог просчитаться. Жестокий, могущественный и вечно расчетливый демон, величественный Оверлорд, разум которого еще никто не в силах был затуманить, вдруг позволил себе неосторожность, сравнимую с провалом, - недостаточным, чтобы пробить собой дно земное, но достаточным, чтобы сильно удариться в момент, когда этого не ждешь. Он не мог понять и прийти к логическому объяснению того, почему он так облажался, а главное — как? Ни его наигранно-вычурная приветливость, ни надменная интеллигентность, ни, тем более, самовлюбленность никогда не были поводом для безрассудства, но сейчас, пусть и на мгновение, но что-то изменилось. Ни при жизни на земле, ни при смерти, ни при жизни в Аду Аластор не позволял себе расслабляться, он всегда был на чеку. Но что же поменялось? Как бы он не напрягал свой мозг, как бы не заставлял шестеренки внутри него работать—ничего не помогало, он так и не мог прийти к выводу. Единственное осознание, что за все это время промелькало в момент его раздумий — он терпеть не мог яблоки. Никогда не любил. Вся эта приторная сладость и отвратительный скрип на зубах не были ничем приятным. Да и сами яблоки, судя по истории, благих вестей не несли, так зачем же испытывать судьбу? Особенно когда к этому причастно одно и то же существо. Аластор прошерстил все, что мог. Он досконально изучил все, что касалось Люцифера. Он помнил легенды, которые слышал при жизни, внимал все то, что рассказывали уже здесь, в аду. Он по крупинкам собирал все то, что касается Короля Ада, будто выстраивая его фигуру у себя в голове. Фигуру, на которую едва дунешь и она рассыплется обратно, ведь крупицы эти ничем закреплены не были. Он бережно оберегал ее от любого «дуновения ветра», которое в любой момент могло пронестись у него в голове, разрушив все. Это и было первым неправильным звоночком. В какой момент он начал бережно относится к мыслям, воспоминаниям, информации в своей голове, боясь потерять все это? Это было противоестественно для Аластора. Он не знал, куда себя деть, а что еще больше волновало — как это прекратить? Вероятно, прекращать это стоило раньше, когда очертания фигуры в сознании еще даже не начали выстраиваться. Когда перспектива остаться в отеле подольше не была такой заманчивой, а желание вкусить запретный плод, - яблоко, конечно, - подобно Еве, не было таким сильным. Жгучая боль распространялась по груди, а в голове гудел белый шум — и нет, это был не шум радиопомех. Это было предупреждение о том, что ты вот-вот отключишься, и Аластор прекрасно это понимал. Как и то, что находиться в сознании становилось все сложнее, а веки начинали казаться все тяжелее. Но несмотря на это, он не занимался тем, чем действительно стоило — например, залечиванием собственных ран или, хотя бы, остановкой крови, для начала. Вместо этого он думал совершенно о другом, что сейчас уже было не важно, а именно: зачем вообще он на это пошел? Он чуть не отдал собственную жизнь за… «друзей»? Бред какой. Аластор, хоть убей, - и он был действительно близок к этому, - не понимал, почему он так поступил? Что, а главное, кому он хотел доказать? У него была возможность уйти, исчезнуть в тени, ускользнуть, да хоть раствориться в любой момент, так почему же этого не произошло? На самом деле, в любой другой момент он бы так и сделал, но что-то изменилось. Какое-то противное, такое вязкое чувство разливалось по телу, которое еще недавно лишь зарождалось где-то в глубине сознания. Ни секунды не хотелось думать о том, что то самое чувство, словно цунами, сносило все вокруг, уничтожало и забирало с собой. А что самое главное—уничтожало самого Аластора. Хотелось кричать, собственноручно растерзать себя на мелкие кусочки, да даже, черт возьми, самому упасть в руки Адама, лишь бы не чувствовать ничего этого. Но избежать этой участи, увы, так и не удалось. Перспектива находиться в полулежащем состоянии, опершись на какую-то стенку, ощущая себя сломанным, словно микрофон, валявшийся где-то в другой от него стороне, конечно, удручала, но не то, чтобы был широкий выбор. Аластору хотелось добить самого себя — на столько он был в свалившемся на него отчаянии. Он не был глуп, умел вычислить дважды два или же сложить кусочки пазла воедино, мог даже разгадать головоломку. Но меньше всего ему хотелось признавать. В этот раз головоломка не была сложной, даже можно было назвать ее простой, вот только голову она действительно сломала. Аластору все это было не свойственно, и список этого в этот раз был намного длиннее. Аластору было не свойственно думать о ком-то; не свойственно переживать и сочувствовать; не свойственно ощущать то приятное покалывание в области живота при одной лишь мысли о ком-то; не свойственно привязываться и чувствовать. Это все было противоестественно его природе. По началу он пытался придумывать объяснения для самого себя: сначала оправдывал себя тем, что хочет в очередной раз воспользоваться человеком в своих целях; потом убеждал себя, что это отличный шанс поиметь максимальную выгоду в его-то положении; затем просто начал думать о том, что это лишь дух соперничества бушует в его груди, только и всего. Аластор силком оттягивал эти мысли от себя, не позволяя даже на минуту задумываться об этом, ведь и это было ему не свойственно. Да, он всегда размышлял над собственными планами; да, он всегда думал, как лучше поступить; да, для того чтобы выстроить убедительный образ нужно много над ним думать, но, нет, он никогда не думал о собственных чувствах, это было противоестественно ему. Любовь к божественному существу, пусть и растерявшему свою суть по итогу, тоже была противоестественной. В этот момент Аластор сдался, что тоже было ему не свойственно. Но когда мысль о том, что ты не просто хочешь обладать всем с помощью одного человека, а хочешь обладать этим человеком, добирается до мозга, застревая там словно пуля от выстрела секундой ранее, становится невозможно не смириться. Хотя смирением назвать это было трудно, Аластор еще не дошел до этой стадии принятия. Сейчас он, скорее, был на стадии торга, но он прекрасно знал, что скоро дойдет и до последней. Он знал, что теперь это все явно не обойдет его стороной, знал, что во чтобы то ни стало, должен вновь увидеть того, кто напрочь засел в его сознании на последние несколько недель и стал новым постояльцем, который даже не платит за аренду. Так же Аластор знал, что мысли материальны. В помещении вдруг возникло сплошное белое пятно, буквально святящееся на фоне всевозможных оттенков красного. О нет. Выражение «вспомнишь солнце вот и лучик» во плоти восстало перед Аластором, выглядя откровенно нелепым в своем идеальном белом костюме на фоне развалин. —Как-то неуютно у тебя тут, - в своей язвительной манере говорит Люцифер, проходясь по тому, что еще недавно было полноценной радиобудкой. —Оставь надежду всяк сюда входящий, - не найдя сил для более лаконичного и остроумного ответа хрипит Аластор, пытаясь выпрямиться и хотя бы на пару минут стоять без опоры с гордо поднятой головой, как это бывает обычно. —Рад слышать твою осведомленность. По-моему, должно быть наоборот, - Люцифер продолжает осматривать помещение, но его взгляд останавливается и зависает на попытках собеседника стойко держаться, - Не утруждайся, тут не перед кем красоваться. —Не я ведь заявился к тебе, словно верная собачка, - Аластор вдруг решает опустить рамки официоза, а вместе с тем и вечные обращения на «Вы», а также игнорирует последнее предложение, находя повод для препирательств. Опять. —Ты пришел ко мне первым и намного, намного раньше, - он ухмыляется, а в его глазах можно заметить огонек, танцующий словно чертики вокруг адского котла. —Не по своей воле, - отрезает Аластор, понимая, что сам завел себя в ловушку в этом разговоре. Лицо Люцифера вдруг приобретает серьезный оттенок, а ухмылка исчезает. Будто пропав в своих мыслях, через пару минут он так же задумчиво протягивает: —Этим мы и различаемся… - в ответ Аластор лишь поднимает бровь в немом вопросе, мол «чем—этим?», - Ну я ж не просто так прогуливался и случайно забрел сюда, в самом то деле. Даже после кривого объяснения, не говорящего прямо, но явно намекающего на что-то, Аластору легче не становится. Он пытается утрамбовать мысли и переварить их, но в голове лишь каша. Скорее всего, виной этого многочисленные травмы, которые так некстати напоминают о себе, из-за чего Аластор заходится в приступе кашля. Это, вероятно, действует отрезвляюще на Люцифера, напоминая ему, зачем он вообще тут, ведь тот наконец подходит ближе, а его крылья, будто отражая волнение, дергаются, раскрываясь и представая взору. Словно великая птица, для которой сравнение даже с чем-то божественным станет оскорблением, - проносится в голове Аластора. —Спустись на пол, - Люцифер вмиг стал серьезнее, его голос стал решительнее, а взгляд хмурым. —Что? - Аластор все продолжал стоять на полусогнутых ногах, опираясь спиной на стену. Кажется, он простоял так уже целую вечность. —На пол, - отрезает Люцифер. Пусть сейчас им и движет волнение, вывести из себя его было все так же легко. Особенно в этот момент. Аластору ничего не оставалось, кроме того, как послушно опуститься на пол. Люцифер оценивающим взглядом осматривал все его ранения, а минутой позже опустился следом. Он уложил голову радио-демона себе на колени для большего удобства, а сам едва ощутимо начал проводить руками по поврежденным участкам. Пусть Аластор и сам владел магией, он не совсем понимал, что за манипуляции в данный момент проводят с его телом, да и, честно говоря, вникать не старался. Он смотрел снизу вверх на своего горе-спасителя и, признаться, это было странно. Видеть его сверху было чем-то непривычным, новым и будоражащим, от чего сердце начинало заходиться в бешеном темпе. —Ты точно не божество? - неожиданно спрашивает Аластор, разглядывая ангельски красивое лицо Короля Ада. —Вряд ли, - действительно задумывается Люцифер, - Но, судя по тому, что я сейчас здесь, они видели во мне потенциального соперника, - едва слышно хихикает он, продолжая залечивать раны, что начинает заметно ощущаться. —У тебя поэтому так колотится сердце? - вновь подает голос Люцифер, но в этот раз ухмыляясь, смотря прямо в глаза Аластору, который дергается в попытке вылезти из-под цепких рук, - Лежи ты, осталось немного. А он и лежал. Ему ничего не оставалась делать, как смиренно следить за размеренно движущейся ладонью, которая блуждала вдоль и поперек его груди. Эти ощущения тоже были в новинку для Аластора. Он никогда не подпускал близко к себе, никогда не позволял касаться себя и всегда сводил тактильный контакт к минимуму. Он не выносил его каждой клеточкой тела, презирал и всегда пытался максимально выразить свое отвращение. Были случаи, когда он даже «мстил» тем, кто не стал уважать его личное пространство. Но сейчас, всегда избегающий прикосновений Аластор, вдруг чувствовал себя по-другому. Он был не против и, возможно, ему даже нравилось, но он не хотел признавать этого. Да, он мог согласиться с тем, что он не был против; что ему не было не приятно; с тем, что, в теории, он был бы «за» повторить. Но не с тем, что ему нравилось. Смириться с этим означало проиграть самому себе, признаться в том, что у него были слабости и что сам он стал слабаком. Размышляя над этим и своими очевидными проблемами с головой, Аластор не заметил, что Люцифер окончил свою работу, продолжая лежать на его коленях, погрузившись в свои мысли. Так же, как и не заметил того, что рука его вдруг переместилось на щеку, а сам Люцифер оставил на его лбу, ровно в том месте, где располагался небольшой красный крест, невесомый поцелуй, и отстранился, будто ни в чем не бывало. —У тебя, блять, крыша поехала? - вскрикивает Аластор, теряя самообладание, наплевав на свой образ интеллигента, вскакивает, но остается сидеть на полу, смотря в прищуренные, такие хитрые, глаза напротив. —Сложно оставаться разумным при таких обстоятельствах, - пожимает плечами Люцифер, посмеиваясь над чем-то, - Реакция твоего сердца на мои прикосновения противоречит твоим словам, - будто мурлычет он, явно получая удовольствие от данной ситуации. —Может у меня тахикардия, откуда тебе-то знать? - пытается выкрутиться Аластор, хотя уже понимает, что это дохлый номер, - Опираться лишь на частоту биения моего сердца — не самая здравая идея. —Судя по всему, ждать благодарности бесполезно, поэтому оставлю тебя. Надеюсь, это здравая идея, - будто с ноткой обиды в голосе произносит Люцифер, начиная подниматься с колен. Он понимает, что обижаться стоило лишь на себя и что то, что он находится в этом месте уже является победой. Не успев подняться, его вдруг хватают за запястье, чуть ли не заваливая на себя. Аластор прикидывает что-то в своей голове, не понимая, сколько времени прошло за его размышлениями: минута, две, десять — он не знает. Для него время будто останавливается, пока он смотрит в эти желтые глаза напротив. И все же, он пододвигается чуть ближе, отталкивая все сомнения. Аластор целует неумело, но чувственно. Он неуверенно сминает чужие губы своими, пытаясь растворится в этом моменте. Навязчивая мысль о том, что он позволил слабости взять верх, все не унималась, но и мыслям о том, что именно сейчас происходит, удалось затмить ее. Он никогда не думал, что такое произойдет, он был уверен, что не способен на это. Хотелось поставить время на паузу и больше никогда не возвращаться к прежней жизни, хотелось не быть могущественным Оверлордом, решающим (или создающим) адские проблемы. Хотелось просто сидеть тут, на полу радиобудки и целоваться с тем, с кем действительно хотелось. Этот момент ощущался словно извержение вулкана, потухшего миллионы лет назад. Таким же внезапным, ошеломляющим, но в какой-то степени приятным. —Это была благодарность? - усмехается слегка покрасневший Люцифер после того, как отстранился из-за нехватки воздуха. —О, вероятнее всего, - отвечает Аластор наконец возвращая свою привычную улыбку и манеру общения, а радиопомехи в его голосе звучат намного четче и ярче. —Что ж, видимо, мне стоит делать больше вещей, за которые ты будешь благодарен, - продолжает улыбаться Люцифер, приподнимая брови в немом вопросе, которому, очевидно, тоже нравится вся сложившаяся ситуация. —Можешь начать с микрофона, - кивает в сторону сломавшейся вещи Аластор, размышляя над тем, что он тоже был бы не против выражения благодарности Люциферу. Этот миг казался сном, так некстати подобравшемуся к нему. Он ощущался, словно волна, внезапно накрывшая с головой. Иногда ты можешь рассчитывать, строить гениальные планы и предотвращать то, что вдали от тебя на тысячи километры или часов, но не будешь готов к тому, что произойдет в эту же минуту в этом же месте, где ты сам стоишь. И ты не сможешь понять, как и почему это случилось, как бы ты не старался. Аластор так и не смог понять, когда же все это на самом деле началось.