Сезон дождей

В доме Даэны всегда работается лучше всего, но особенно ближе к концу лета. Студенты еще не заняты предэкзаменационными хлопотами, полевой сезон у многих уже закончился, а отчетный период еще не начался. Распределение финансирования только впереди, поэтому начинать какие-то новые проекты смысла нет, продолжать тоже, выпускать статьи – особенно по близкой к заявленной теме – бессмысленно. Конец лета – прекрасное время для встреч с коллегами (и чем неформальнее, тем приятнее), для спокойной обработки и обсуждения результатов экспедиций, для преподавания в конце концов. Возобновляются дискуссионные клубы, формируются новые рабочие группы, заключаются сотрудничества. В такие периоды дом Даэны пустует, и это нормально, а у господина секретаря появляется чуть меньше документации и чуть больше времени на праздное уединение с книгой. Конец лета – это еще и конец сезона строительного, потому как всё чаще начинают идти дожди. Кавех всё чаще появляется дома. Он много чертит – к сезону дождей подворачиваются новые заказы на следующий год, и это тоже целый пласт работы – обсудить с заказчиком проект, отчертить, обсудить заново, перечертить раз, второй, третий. Иногда он появляется и в доме Даэны тоже, говорит, мол, надо полистать книжки и альбомы, может там есть что-то для вдохновения, акаша – это всё-таки не то; да и вообще – проникнуться большой архитектурой среди колонн и сводов, и витражей, ничего ты не понимаешь, аль-Хайтам. (Аль-Хайтам понимает, но не всё. Вероятно потому, что не всегда слушает.) К сезону дождей становится всё тяжелее вставать по утрам, и кофе из приятного атрибута начала дня становится необходимостью. Серость, сырость, лужи – дождь может лить несколько суток не переставая, и аль-Хайтам всё чаще задерживается на обеде в Пуспе, потому как только кофе способствует тому, что жизнь наполняется красками. Всё чаще к нему присоединяется и просыпающийся к обеду Кавех. Иногда – довольно часто, особенно если не идёт косой дождь, – они сидят на веранде на втором этаже, где слышно, как хлёстко хлопает по листве, по мостовым, по зонтикам кафе и крышам полуденный ливень. От сырости у Кавеха чуть больше, чем обычно пушатся и кудрявятся волосы, и аль-Хайтаму нравится наматывать их на палец. Тот на это незамысловатое действие смешно фыркает, да перестань, чего ты как маленький, но Хайтам видит – научился видеть – что тому приятно. Впрочем, тонкости человеческих взаимоотношений всегда были для него чем-то не поддающимся логике. Точнее даже – далеко не сразу он научился понимать, где и каким образом надо реагировать, а суть таких явлений как альтруизм и эмпатия удалось уловить разве что, когда в размеренной студенческой жизни появился такой элемент спонтанности, как Кавех. Мимо него невозможно было пройти ни тогда, ни годы спустя. Молодой и, годы спустя приходится это принять, наивный, аль-Хайтам тогда сразу, еще при первой их встрече в Доме Даэны, понял – о, так вот, что имелось в виду в книгах, – когда смотришь на человека и не можешь, не хочешь отвести взгляд, уже заранее, всем своим нутром и подсознанием, знаешь, что судьбы ваши, души будут переплетены вместе. Так оно, конечно, и случилось. Они то сходились, то расходились, как будто листья, гонимые потоками теплого воздуха с нагревшихся за день зеленых крыш. Годы шли, листья сменяли одни другие. Взаимная приязнь перерастала в дружбу, в смех, в ссоры, в разлуку, вырастала заново и врастала, въедаясь лозами под кожу, и вот они тут, взрослые сознательные люди как мальчишки прячутся от обязанностей посреди рабочего дня в кафе, ехидничают и наверно немного флиртуют, пользуясь тем, что вокруг никого. Кавех говорит: – Встречался я вчера с тем заказчиком – ну помнишь, торговец из Порт-Ормоса, я ему ещё дом двухэтажный отгрохал года два назад с видом на маяк, миллиардный. Так вот, говорит, флигель хочу, чтоб комната, кухонька маленькая своя, санузел, туда-сюда. Ну хочет и хочет, хотя зачем – не понятно… – Холостяцкая берлога. – Точно, – смеется Кавех, – от жёнушникого взора скрыться, не иначе. Потом дома чертежи покажу, а то сейчас отсыреют совсем. Но в целом конечно… Дом-то может быть и миллиардный, но по прямо по классике концепции «три Б». – Мм? – Бассейн, баня, барбекю. Купальня, хамам, жаровня. Где хотя бы кабинет или библиотека? Ай ну ладно, я ему, конечно, еще тогда предлагал то один вариант, то другой, уж было начал препираться, да зачем сколько комнат, которые будут мало использоваться, что должна быть нормальная анфилада, она и ощущение пространства увеличивает, и помещения логично соединяет, – – О да, ты можешь. – А потом подумал – ну нравится человеку так, он может домой приезжает только, чтобы отдохнуть. Да, у меня есть своё представление, как всё должно быть в здании устроено, но в конце концов любая стройка – это не только компромисс между архитектором и заказчиком, но и своеобразный диалог. И берлога эта – основной дом-то может и отстроил, но когда хочется уединённости всё равно так или иначе будешь искать какой-то камерности. – Ты очень вырос в своих суждениях, – улыбается слегка аль-Хайтам, – неужто повзрослел? – Всё, что после восемнадцати, Хайтам, это стаж, я же говорил, я всегда это говорю. Закажем еду на ужин? Что ты будешь: бирьяни, тахчин или фаттех? – Фаттех, но твой вкуснее. Дождь не прекращается весь день, и вплоть до позднего вечера всё так же равномерно продолжает барабанить по стёклам спальни и барабанить по металлу водостока под карнизом крыши. Вынутые из бамбукового тубуса чертежи остаются забытыми в гостиной, равно как и раскрытая на середине книга по грамматике фонтейнского. В ночной тиши дождь и темнота скрадывают другие звуки и тени, и чтобы расслышать и рассмотреть друг друга большого расстояния не требуется. Кавех продолжает тихо ворчать на дождь, и мол, когда же он закончится, а то уже засиделся в городе и скоро порастёт мхом словно грибосвин. – Ну так давай как закончатся дожди, поедем куда-нибудь, хочешь? Кавех ехидничает: – Всё у вас, ученых из Академии, рано или поздно сводится к разговору о том, что «а давайте куда-нибудь поедем и непременно всем вместе», особенно на пьянках. Аль-Хайтам кривится и тихо бурчит, мол, всем вместе не хочу, это какой-то цыганский табор получится, хочу с тобой. Кавех заливисто смеется, обхватывает его лицо ладонями, притягивает к себе и нежно чмокает в губы, нежно поглаживая пальцами за мочками ушей, не скрытых сейчас наушниками. – Понял тебя. Значит, поедем только вдвоём. Слышал про деревню Цяоин? Мне кажется, тебе должно понравиться, а оттуда до Илуна и в Фонтейн, м? Хоть взглянешь на руины института как пример того, до чего не стоит доводить Академию. Даже светлым умам нужны передышки и периоды спокойствия, потому что, отвлекаясь от нерешенных задач, можно затем вернуться к ним со свежими идеями и подходами. Ведь иногда очень важно с нуля взглянуть под другим углом на поставленные вопросы. Хотя в целом, конечно, учёный – это не столько профессия, как портной, повар, гончар, сколько стиль жизни, и строго определенный рабочий день, условные с 9 до 6, это не всегда про науку. В Амурте обычным явлением являются ненормированные по времени суток эксперименты, в Ртавахисте многие и так переходят на ночной образ жизни, а в Кшахреваре любят шутить, что их учёным из оборудования нужны только бумага, карандаши и ластики (причём математики обойдутся и без ластиков). Но есть наука – а есть Академия, ведь для того, чтобы двигать знания, нужна координирующая структура, обеспечивающая организацию процесса. Это и обучение, и издательство, и бухгалтерия, и снабжение – всё то, что обеспечивает системность. И многим учёным приходится совмещать дела насущные – учёты, отчёты, закупки, и, собственно, научный процесс, что есть не всегда просто, поскольку трудо- и энергозатратно. Когда наступает пора отчётов, у господина секретаря, конечно, значительно прибавляется работы. Но он же в конце концов не единственный секретарь в Академии. А потому по окончанию сезона дождей, в конце осени, берёт отпуск.