Самая темная ночь

      Еловая роща, колючая и холодная, словно заснеженный зимний лес в беспросветную ночь, когда нет ни одной звезды, а животные попрятались по своим норам, – вот, чем были глаза Рафаэля. И Доррит могла бы придумать ещё тысячу и одно мрачное, леденящее сравнение, но не хотела. Не хотела, потому что эти глаза смотрел прямо на неё.       Небрежная стрижка – кошмар, он опять постригся по-дурацки, слишком коротко, – и небрежный взгляд. Словно и не было ничего. Словно виделись только вчера, а сегодня встретились вновь. Как само собой разумеющиеся. Что-то настолько обыденное, что выражение лица Доррит казалось неуместным. Странно неприятный гул сердца в груди и чуть приоткрытые губы, с которых не могли сорвать слова, противоречащие безмятежности Рафа. Но они сорвались:       — Как дела, Доррит?       «Как ты смеешь… Как ты смеешь спрашивать меня об этом?» — лавина злости обожгла ее связки и она сжала зубы, кулаки. Всю себя сжала. Противоречие было таким ужасающим. Оно поглощало Доррит полностью.       Чужое прикосновение обожгло её хрупкое плечо. Она вздрогнула и оглянулась. Карие глаза Люпина смотрели на неё с легкой настороженностью, молча спрашивали в чем дело, пытались найти ответ. Доррит мгновенно забыла о нем, стоило ей увидеть Рафаэля. Но Ремус был здесь, никуда не уходил, хотя явно сомневался, что ему прямо сейчас есть место в этом коридоре. Его большая, такая горячая, как кипяток, ладонь согревала озябшее плечо. Доррит ощущала себя такой маленькой, беззащитной и одновременно готовой расцарапать лицо Рафаэлю, не позволить ему снова завладеть её мыслями в полном объёме.       — А у тебя, Рафаэль? — ответная реплика сорвалась с её губ слишком горько, слишком хрипло. Оставалось только как собаке ощетиниться и напрыгнуть, растерзать, заставить почувствовать её боль. Её ломоту сердца.       — Всё отлично, спасибо. Приехали с Пегги поддержать её брата. Знаешь, Нейта Роя? Он её сводный младший брат, хороший парень.       Доррит почувствовала, как внутри все оборвалось. Нервы, натянувшиеся тонкой нитью, лопнули. Внезапная боль словно судорогой прошлась по её телу. Хороший парень, черт его задери. Хороший парень из-за которого она пролежала в Мунго, а потом просыпалась каждый божий день от фантомной боли на протяжении почти что года.       — Знаю, — зубы скрипнули. Доррит чувствовала, что едва может устоять на ногах. Она оглянулась на высокого Люпина, глянула на его большую ладонь. Ей так хотелось скрыться, спрятаться за ним. Он казался таким надежным, спокойным. Она подумала, что могла бы спрятаться за его спиной от колючих своим спокойствием глаз Рафаэля. — Нам пора. Была рада тебя видеть.       Всё мужество, вся внутренняя сила понадобилась, чтоб развернуться к открытому портрету и наконец войти внутрь. Кажется, больше сил ни на что не было.       Горячий воздух кухни обдал лицо, гул эльфов смешался в ушах. Как только портрет за Люпином задвинулся, она поняла, что это был конец. Рафаэлю она была не нужна.       Не то, чтоб Доррит не знала об этом до этого момента. Нет, конечно же, умом она это осознавала. Но сердцем… Кажется, сердца у неё больше не было. Внутри была тупая боль, которая ударяла о ребра, в полном непонимание зачем вообще качать кровь. Зачем нужна была эта жизнь. Зачем она так страдала?       — Доррит… — теплый голос Люпина оборвался всхлипом, настолько предательским, что Доррит почувствовала такой стыд, который не испытывала никогда раньше.       Карие, наверное, даже шоколадные, омуты уставились на неё. Лицо Ремуса было слегка растерянным, складка губ, которой слегка касался прозрачный шрам, слегка сморщила его старую рану. Кажется, Люпин почти не дышал, наблюдая за каждой горячей слезинкой, текущей по лицу Доррит.       Доррит полагала, что её слёзы были ядовитым, уничтожающими. Потому что они жгли щеки, саму её душу. Её эго и гордость. Задевали саму суть самолюбие. Они словно бы и говорили ей: ты жалкая, всепрощающая и недолюбленная. И Доррит хотелось закричать, что она никогда не простит, никогда не забудет. И внутренний голос только бы ответил, что ещё более жалкой её могло сделать только это.       — Дорри…       — Не смотри на меня… Пожалуйста, не смотри…       Она умоляла Люпина отвернуться. Просила его отвести глаза от своей слабости, от своей боли и глупости. Доррит глотала слёзы, застилавшие её глаза, хватала ртом воздух, пыталась подавить всхлипы и задыхалась. Она словно приросла к земле. Не в силах ни отвернуться, ни прикрыть лицо рукой. Доррит смотрела в пол, в камни под ногами, лишь бы не видеть его глаза. Лишь бы никого не видеть.       Ее ужасала ситуация, в которую она сама себя загнала. Она, выигравшая сегодняшний матч по квиддичу, стояла посреди переполненной эльфами, которые не обращали ни на кого внимания, кухни перед старостой своего факультета и рыдала. Рыдала так горько, так отчаянно. Рыдала, потому что была готова на всё. Была готова простить Рафаэлю все, что угодно. Даже если бы он и не просил прощения. А он и не просил. Мнение Доррит его не интересовало.       Он поддерживал в этом матче не ее команду – да, ладно, это всего лишь игра. Он поддерживал парня, который уничтожил ее уверенность в своих силах в спорте – и она уже не могла ничего с собой поделать. Рафаэль казался таким мерзким, противным, чужим. Это бы не её Рафаэль. Не его она держала за руку майским теплым днём, не он дарил ей цветы. Все это был не её Рафаэль.       Потому что её Рафаэля никогда не было.       — Дорри, — тихий шепот, мягкий, как шелк, облизал её слух. Слегка подтянутая худощавая фигура Люпина накрыла её своей тенью, полностью поглотила её. Его руки аккуратно скользнули по девичьим лопаткам. Она уперлась носом в его грудь, запах какао и чего-то сладкого, немного горького, тут же вонзился в её нос. Она схватилась за Люпина так отчаянно, так крепко, что могла поцарапать его большие плечи. Но её это совсем не заботило.       Она рыдала в его объятиях. Слёзы Доррит капали на люпиновский, немного колючий, свитер, но эта колкость пряжи, хоть и раздражала мокрые щеки, приносила утешения. А может быть его горячее дыхание, ласкающее её уши. А может быть его молчание, отсутствие слов, которые все равно бы не принесли ей успокоения. Она не знала, сколько сжимала своими тонкими пальцами ворот его свитера. Сколько слез она пролила в его объятиях.       Но когда она нашла в себе силы отстраниться взгляд Люпина не изменился. Он был прежним. Доррит все ещё не знала каким, но.. люпиновским.

***

      Доррит томилась в каком-то подвешенном состоянии чуть больше двух недель. Лу, как и обычно, старалась ободрить, выслушать или поддержать, но выходило у нее хуже, чем обычно. Лу вся была в отношениях с Сириусом. Или в драме их отношений. Доррит, по всей честности, вдаваться в подробности не имела желания.       Она пропустила день рождения Сириуса, хоть тот её очень активно звал. Даже Лили, которая не одобряла вечеринки Мародеров, на пару с Марлин, согласилась пойти. Доррит сидела в комнате одна. За окном стемнело, звезды разбежались по небу. Она даже нашла там Сириуса и мысленно ещё раз поздравила его с магическим совершеннолетием. Доррит обнимала свои худые коленки, прижимая их к груди и грея теплом своего большого вязанного темно-зеленого свитера, который Дерри ей привез из командировки в Норвегии.       Кажется, Доррит так и заснула. Она не помнила, как оказалась в кровати. Видимо, девочки, когда вернулись, уложили её в постель. Доррит вообще мало, что помнила из тех дней. Её поглощали раздумья и переосмысления всей ситуации с Рафаэлем. Доррит была не так внимательна на уроках, не так сосредоточена на квиддиче. Когда мысли показались невыносимыми, она решила выписать их на лист и сжечь. Слова долго не шли. Доррит исчеркала и измазала чернилами три небольших листа, пока мысли не полились в нужное русло.       «Я не знаю, из-за чего мне больше всего обидно. Все это так странно… Кажется, теперь я вот ничего не понимаю… почему он выбрал ее? Доррит, не позорься, хватит. Я не понимаю, зачем всё это было, если я ему не нравилась. Может и нравилась, но он не говорил… Никогда. Если думать с такой точки зрения, то это мерзко и обидно. Использовал меня только из-за скуки? Но о чем он говорит с этой дурой? Она же вообще ни разу не умная, университеты и академии видела только в газетах!»       Доррит потерла виски, надавливая, чтоб привести себя в чувства. Она сжала искусанные губы, прикрывая зеленые глаза. Всё это было неправильно. Слишком жалко, слишком низко. И злило только сильнее, распаляло внутри вулкан ярости.       «Он мерзкий. Мерзкий, мерзкий, мерзкий. И всё равно мне плохо. Будь он хоть сотню раз мерзким – мне плохо. О, как бы я хотела вернуться обратно. В тот злополучный день, в тот миг, когда вообще посмотрела на него, когда захотела увидеть не замкнутого игрока в квиддич, а кого-то… кого-то, кем он никогда не был. Я ненавижу его девчонку так сильно, что болят зубы, сводит челюсть. Но его я ненавижу больше. Больше, чем во мне вообще может быть этой ненависти. Я знаю, что я сама виновата. Я сама так хотела всего его внимания, его одобрения. Я знала, кто он, какой человек. Но мне нестерпимо хотелось его любви. Может, меня кто-то проклял? Может, я сама себя одурачила?»       Сердце гулко билось о ребра, она его слышала, словно оно было в голове. Перо продолжило скользить по бумаге. Доррит лишь время от времени оборачивалась назад, чтоб проверить, не разбудила ли она Лили и Марлин. Новолуние скрывало белизну луны. Профессор по Астрономии как-то сказала на четвертом курсе, что новолуние означает новое начало. По крайней мере, с её слов, так считали древние маги, когда постигали необъятность ночного неба.       «Но раз это всё моё. Моя вина, моя глупость, мои… мои чувства. Значит… Значит, они должны подчиняться мне. Только мне. И неужели мне хватит сил их побороть? Неужели я буду настолько слабой? Я не верю, не хочу. Папа бы сказал, что я несу какую-то чушь. Всегда, когда мне было страшно, он так говорил. "Можешь и будешь". И я могла. Я колдовала защитные чары, от которых потом болели руки, ведь требовалось много магии. Я колдовала огонь, боясь, что пламя меня обожжет. Но оно не жгло. Оно грело. И твердая вера отца меня тоже грела. Значит, моя собственная тоже меня согреет. Обязательно. Очень скоро. Ведь я так хочу.»       Доррит отложила перо. Слов больше не было. Все, что есть, были написаны. Она схватила пергамент, перечитывая слова. Внутри что-то переворачивалось, завязывалось в узел. От этого было жарко, пальцы немели. Но это утешало и усыпляло дикую злость. Это.. помогало.       Так мимолетно, почти незаметно. Но было же? Было ведь?       Стул скрипнул по полу и Доррит тихо встала. Она поправила рукава свитера и потушила свечу на столе. Шаг за шагом вели её в гостиную. Когда она оказалась в дверном проеме, то заметила, что в гостиной горит слабый свет. Выйдя в комнату, она увидела, что это камин. Как раз то, что ей нужно.       — Дорри? — знакомый голос заставил вздрогнуть. Приглядевшись, она разглядела светлые волосы и красный факультетский свитер, прячущиеся во мраке на диванчике. Лу. Это была Лу. Но голос у неё был какой-то странный. Бессонница?       Доррит спустилась по ступеням, направляясь к камину. Лица Лу было не видно в полутьме, но плечи были опущены.       — Не спится? — голос Доррит чуть захрипел от неиспользования. Она прочистила горло и повернулась к камину. Огни ярко шелестели на дровах. Взгляд метался от бумаги до языков пламени. Доррит немного колебалась.       — Не спится, — тихо прошептала в ответ Лу.       — Хочешь, я тебе бальзам принесу? Мне иногда помогает, — предложила Доррит. У Лу редко была бессонница. У Доррит гораздо чаще, поэтому какие-то средства она при себе имела. Правда, помогали они конкретно ей с переменчивым успехом.       Доррит тяжело вздохнула, на мгновение прикрыла глаза, а открыв их сделала движение рукой, отпуская пергамент прямо в камин. Языки пламени охватили бумагу, сморщили ее, заставили почернеть. А потом она и вовсе осела пеплом.       — Что ты делаешь? — вместо ответа на вопрос, спросила Лу.       Доррит развернулась и пошла к ней, сидящей на одном из диванов.       — Ищу спокойствие.       — И как успехи? — Лучше шмыгнула носом, тихо усмехаясь.       — Пока только попытки, — Доррит слабо улыбнулась в ответ, но стоило ей подойти ближе, она поняла почему Лу была такой тихой. Её Лу просто так никогда не была тихой. — Почему ты плачешь, Лу?       Доррит видела, как Лу пыталась ей улыбнуться, заверить, что это пустяки. Но уголки губ тянулись вниз, кулаки сжимались, а тело пробивало от истерики в дрожь. Сердце было не на месте. Что-то случилось. Лу никогда не плакала просто так. Она могла ругаться, обижаться, злиться. Все громко, все очень ярко. Потому что это была Лу. И тихо плакать в одиночестве ночью было не про неё.       Она что-то сдавленно проговорила в ответ. Доррит моргнула. Потом ещё раз. Что? О чем она говорила?       — Что? Что ты говоришь?       — Мы с Сириусом расстались.       Доррит услышала, на самом деле, с первого раза. Но смысл дошел только сейчас. Но казался чем-то… чем-то нереальным? Нет, люди расставались и встречались, это нормально.. Но то, что Лу плакала в гостиной ночью – вот, что не было нормальным и не поддавалась никакому объяснению.