Стражник лунного света

«Луна плывёт в молчании ночном,

Ее лучи скользят по стали бледной.

Взметнётся тень над вспыхнувшим клинком,

И страх растает в бездне неизвестной.»

***

      Спалось ужасно. Можно даже сказать, отвратительно.       В этот раз просыпаться совершенно не хотелось, а просто глубже укутаться в одеяло и вновь поддаться соблазну мира грез. Но просачивающийся солнечный свет, в прошлые дни казавшийся Мехтабу приятным и благостным, сегодня обратился мерзким и раздражающим. Лучи пробивались сквозь резные ставни, стремительно достигая лика шехзаде. Они мягким золотом рассыпались по мозаичным узорам на полу, касались мягкой кровати, проникали сквозь балдахин и нагревали все, чего дотрагивались.       Запах свежего сандала, переплетающегося с ароматом амбры, также смешивался с прохладой весеннего утреннего воздуха, таким свежим и освежающим. Именно они наполняли покои юного шехзаде ощущением прибытия нового дня не только в сам Стамбул, но и во дворец и комнаты обиталища принца. Однако в этот раз новый день, даже на начальных порах, не показался Мехтабу таким уж простым.       Будто бы с той поры, когда он обрел новую роль — ученика воеводы османской армии, Бали-бея, — все перевернулось с ног на голову. Засыпать стало намного тяжелее, а просыпаться становилось совсем невмоготу. Когда он вновь перевернулся на просторном ложе, то в очередной раз встретился с обжигающими лучами солнца. И тогда пришлось зажмурить глаза, но даже так потоки света проникли под веки и на миг ослепили шехзаде. Выбор оказался невелик.       Мехтаб приоткрыл глаза, тут же вскинув руку в сторону резных ставней, чтобы уберечь глаза от угрозы ослепнуть во второй раз. И сразу же пожалел об этом. Предплечье свело судорогой, и рука мгновенно согнулась в локте. Мехтаб застонал от тупой, ноющей боли, напомнившей вчерашнюю тренировку. Губы тотчас сжались в тонкую линию, а в памяти вспыхнуло поле битвы, именно битвы — в голове Мехтаба тренировка выглядела как истинная бойня, — на котором он решительно пытался хоть раз успешно отразить и ударить Малкочоглу матраком. И вслед за этим он позволил вспомнить оценку Бали-бея: «Неплохо».       Неплохо. Не хорошо. А неплохо.       Злость и разочарование начали тлеть под кожей. Разгораться в сотый раз ярым огнем, обжигая все нутро Мехтаба. Каждое движение то ногой, то рукой, отзывалось жжением и судорогой, из-за чего желание вставать с постели напрочь отпало. Казалось, что утро настало довольно давно, учитывая, что солнце палило так сильно и его лучи проглядывались не снизу, а сверху.       Глаза вновь прикрылись. Но краешком уха он мог услышать щебетание птиц в саду, озорно беседующих между собой. Ласточки. Мехтаб почувствовал, как уголки губ невольно поползли наверх, становясь широкой улыбкой. Отчего-то щебет птиц напомнил ему себя и Михримах: некогда безрассудные, безмятежные дети великого падишаха безо всяких тягот и забот плутали по дворцовому саду, радостно и игриво крича и смеясь. Мехтаб представил, как ласточки прыгают с ветки на ветку, бегая друг за другом.       И в то же время, в голове всплыло то, что он услышал от отца когда-то давно.       «Ласточки — символ перемен и скоротечности жизни. Пусть они и прилетают к нам весной, но не строят гнезд в стенах дворцов, ибо знают: и этот камень, и тот, кто под этой сенью, не вечны. Они не остаются здесь навсегда — как и юность, как и дни беззаботного ветра. Когда они улетают, приходит время тем, кто должен остаться, укорениться и выдержать бремя небес и трона.»       Будто бы с этими словами пришло едва осязаемое, но осознание: обратного пути не будет. Юность улетела, пусть и весной, с прилетом ласточек, но окончательно покинет Мехтаба осенью, с наступлением зимы. И с порой испытаний и начала зрелости.       Принять это оказалось делом сложным. И даже сейчас, нехотя вставая с ложе, шикая и постанывая от боли в мышцах, Мехтаб не думал, что у него удалось это сделать. Неприятие и злость остыли внутри, спокойствие вновь заняло властвующую роль над шехзаде. Он вздохнул, проведя рукой по лицу, будто отгоняя последние остатки сна. Окончательно встав на ноги, юноша постарался сделать несколько шагов и тут же ноющая боль дала о себе знать. Сейчас он проклинал себя всеми возможными словами за то, что сделал настолько большой перерыв в тренировках ближнего боя.       Дойдя до умывальника, стоящего в углу покоев, Мехтаб в сотый раз оглядел его, будто за ночь он смог бы измениться. Серебряный таз блестел на солнечных лучах, отражая их прямо в лицо шехзаде. В одно мгновение захотелось ударить его. Мехтаб схватил ибрик, наливая в пустой умывальник воду. Металл сосуда, как и вода в нем, за ночь стал почти что ледяным, отчего ладонь шехзаде немного обожгло холодом. Морозное прикосновение пробрало до костей, но юноша не отпустил кувшин, лишь сжал пальцы вокруг ручки сильнее.       Но холод коснулся его еще раз, когда он опустил ладони в воду, а после — притронулся к лицу. Вода начала течь по запястьям, капать с подбородка, оставляя морозные следы не только на лице, но и на шее. Смахнув капли с глаз, юноша приоткрыл их, посмотрев в зеркало напротив. Из отражения на него смотрел тот же человек — наследный шехзаде, умелый стрелок, только достигший восемнадцатилетия.       Но будто бы что-то изменилось.       В глазах мелькало нечто новое, нечто, что Мехтаб еще сам не до конца понимал.       Как долго он будет идти на поводу у эмоций? Как долго будет позволять себе срываться, забывая о самообладании? Как долго он будет разрываться между гордостью и необходимостью учиться?       Завершив омовение, Мехтаб тут же продолжил утреннюю рутину. Найдя намазлык, он расстелил его в самом светлом месте покоев. Движения, на удивление, получились спокойными и отточенными, будто боль после тренировок с наступлением поры совершать молитву испарилась. Яркий свет ложился прямиком на расшитый ковер, когда шехзаде преклонял колени и вытягивал руки, точно взмывая их к небу.       Тихие, выученные еще в детстве слова молитвы принялись срываться с губ, вскоре превращаясь в немой шепот. Они ложились ритмично, подобно ударам сердца, перетекая одно в другое, наполняя разум тягучей, томной и забвенной мелодией. Но даже молитва не сумела заглушить слова отца.       «Неудача — это испытание. Каждое падение — это шаг вперед, если в итоге ты поднимаешься.»       Каждый раз, когда Мехтаб в чем-то сомневался — а в последнее время он сомневался чуть ли не во всем, даже в том, правильно ли он шагает или дышит, — он просил совета у отца. Он ведь великий падишах могущественной империи, османский султан, он точно знает, как помочь собственному сыну. И сейчас юноша также ссылался к некогда сказанным Сулейманом Первым словам. Сказы о великих полководцах, о том, как они проигрывали сражения, но выигрывали десятки войн, напомнили о себе. Они терпели поражения, но не позволяли им определять их судьбу.       Так почему же он должен позволить одной тренировке сломить себя?       В последний раз коснувшись лбом намазлыка, Мехтаб задержался в этой позе чуть дольше, чем обычно. Напряжение принялось медленно покидать его тело, оставляя после себя тихую решимость.       Неуверенность и сомнения все еще бурлили в нем, но решимость, пробудившаяся сейчас, во время молитвы, принялась медленно, но бороться с ними. Все еще страшно, все еще волнительно, все еще непонятно. Если Мехтаб не поймет, как идти дальше навстречу неизведанному, он так и не сможет должным образом совладать не то что с мечом, но и с матраком. Нужно что-то предпринять. Но что?       Мехтаб окончательно встал на ноги. Собрав намазлык, он услышал тихий стук в дверь. Слуга с позволения шехзаде зашел внутрь, поприветствовал его, пожелав доброго утра и принес все то же самое, что и в прошлые дни. Сменив обычную холодную воду на приятную, любимую розовую воду, Мехтаб освежился ею. И сейчас в его покоях стоял аромат не только сандала и амбры, но и роз. Вновь взглянув в собственное отражение, он пригляделся в глаза. Во взгляде больше не было мрачной ярости, сметающей все вокруг. В нем появилось что-то другое — нечто похожее на холодный огонь, сосредоточенность, желание идти вперед. Будто бы он смотрел в глаза матери. Может, судьба и Всевышний говорят ему стать похожим на Хюррем-султан? А что, если так?       В таком случае нужно идти вперед. И только вперед.       Сегодня он встретится с Бали-беем. И сегодня он не просто будет слушать.       Он будет учиться.

***

      Прохладные каменные стены коридора во дворце скрывали шум, который стал для Мехтаба за все годы жизни привычным. Иногда он задумывался, что он настолько к нему привык, что не сможет чувствовать себя комфортно без него. И все же стены заглушали многое, что происходило в гареме: где-то слышны поспешные шаги слуг, где-то евнухи отдают приказы, а где-то тихо переговариваются наложницы.       Но все это находилось на окраине сознания Мехтаба.       После фаджра разум юноши стал намного яснее, но вместе с этим пришло осознание: одного намерения не будет достаточно.       Как долго он сможет сохранять этот настрой: стойкий, беспрекословный и стальной, такой, к которому он пришел утром? Как быстро его раздражение вновь возьмет верх, стоит Бали-бею бросить в него очередную колкую фразу? Да даже если не фразу, а просто замечание, подобающее учителю и наставнику?       Вдох-выдох. Следует сохранять равновесие, по крайней мере, внутри самого себя.       Нельзя сказать, что дворец Топкапы славился своими внутренними интригами. Но уж точно все были наслышаны о них, причем даже султанская семья. Хотя, если так подумать, то как раз-таки она была замешана в них. В особенности мать Мехтаба — Хюррем-султан, некогда наложница, ставшая великой госпожой, являлась главным обсуждением в гареме после самого падишаха. Во дворце каждый день выдавался необычным и выбивал всех из привычной колеи. Отчего шехзаде пытался хотя бы себя держать в руках.       Коридор, наконец-то, вывел Мехтаба в полуоткрытую галерею, из которой открывался вид на внутренний сад. Стоя у перил, он принялся разглядывать жухлую траву, такую зеленую и яркую, что даже до юноши доносился ее приятный, дурманящий аромат. Легкий ветер шевелил резные занавеси, играя с солнечными бликами на мраморном полу и колоннах. Здесь действительно пахло свежестью, знакомыми пряными травами и чуть уловимой горечью нагретого камня.       — Шехзаде.       Голос позади прозвучал спокойно, но твердо. Мехтаб неосознанно обернулся.       В нескольких шагах от него стоял Бали-бей, скрестив руки на груди — довольно откровенная поза для Малкочоглу, учитывая, что в обществе матери или сестры шехзаде он постоянно держал их за спиной. Его фигура, облаченная в этот раз в темно-синий кафтан, обрамленный золотыми узорами, казалось, была вырезана словно из камня — все та же прямая осанка, внимательный, оценивающий и проницательный взгляд. И лишь легкий наклон головы выдавал в нем человека, ожидающего ответа собеседника.       Юноша постарался не отвести глаза и встретить взгляд военачальника.       Бали-бей, будто изучая шехзаде, некоторое время ничего не произносил. Но ожидание длилось недолго: он коротко кивнул, но в этом жесте нет ни одобрения, ни какого-либо осуждения — лишь констатация факта.       — Вы выглядите иначе, чем вчера.       «О, несомненно! Будто бы я не видел себя в зеркале! Что еще скажете: солнце встает на востоке?!» — пронеслось в голове у Мехтаба, но он лишь поджал губы. Бали-бей, выдержав паузу, продолжил:       — Необычайно спокойны сегодня, — на его лице появилась легкая улыбка. — Неужели я вас чем-то разочаровал?       Мехтаб слегка прищурил глаза.       — С чего вы взяли?       — Вчера ваш гнев был почти осязаемым, словно пламя, готовое вспыхнуть от малейшего дуновения, — шехзаде удивился столь поэтическому описанию собственного поведения, отчего стало неловко и он почувствовал, как его рот приоткрылся. — А теперь — тишина.       Малкочоглу вновь замолк, склонив голову в бок.       — Надеюсь, не из-за меня? Мне было бы жаль, если бы я потерял столь бурный источник эмоций. В тренировках действительно важно выплескивать то, что внутри. Так процесс идет намного быстрее и… действеннее.       Ответил Мехтаб не сразу, как бы ему не хотелось это признавать. Признание очевидного наставником вызвало у него раздражение где-то в глубинах души, но Мехтаб продолжал изучать лик Бали-бея, высматривая хоть какую-то толику насмешки или поддразнивания.       — Я вчера много размышлял, — наконец-то произнес он, признаваясь.       — И к какому выводу вы пришли? — вкрадчивый голос Бали-бея разнесся по округу, и, казалось, безмолвный доселе мрамор повторил его слова мелкой дрожью под ногами Мехтаба.       Шехзаде не ответил сразу. В очередной раз. Если бы этот разговор состоялся вчера, а не сегодня, он, вероятнее всего, раздраженно бросил бы что-то дерзкое, не желая признавать явные недостатки в себе.       — К тому, что мне действительно есть чему учиться.       — Это очень хорошо, шехзаде. Но сегодня… — Бали-бей позволил сделать несколько шагов вперед, встав у перил подле юноши. — Мы займемся не только боем.       — О… неужто? — Мехтаб попытался скрыть удивление. — Чем же еще?       — Тем, как управлять тем, что не поддается мечу.       — К примеру?       — К примеру, собой.       Собой? Это что, он подначивает над ним?       — Вы слишком многого ждете от сегодняшнего дня, Малкочоглу.       — Как раз-таки напротив, шехзаде. Я всего-то навсего надеюсь, что он будет таким же увлекательным, как и вчерашний.       Прежде чем юноша успел внутри себя вновь возмутиться издевкам Бали-бея, которые он мастерски скрывал, военачальник повернулся к нему и мягко приподнял руку, указывая в сторону выхода.       — Пойдемте, шехзаде. Я не люблю заставлять ждать свою судьбу. Особенно, когда она касается вас и вашего дальнейшего обучения.       В его голосе скользнуло не только уважение, но и какое-то веселье, которое оказалось неведомым для Мехтаба. Малкочоглу, к удивлению юноши, по-прежнему держался ровно и уважительно, словно вся игра словами, которая не очень-то и нравилась шехзаде, — лишь невинная тень в разговоре.       — Тогда следует поторопиться.       В следующее мгновение, последовав за военачальником, шехзаде вновь оказался окруженным коридорами дворца. Их шаги гулко отдавались под высокими сводами, меж колонн пробегали тени. Мужчина не торопился вовсе, будто бы времени предостаточно, но при этом и не отставал от поспешной поступи Мехтаба — движения Малкочоглу точные, плавные, словно каждое из них заведомо просчитано.       — Сегодняшний урок будет не таким, как вчерашний, — нарочито четко повторил мужчина.       Неожиданно даже для самого Мехтаба, из него вырвался нервный смешок.       — Неужели смогу наконец-таки отдохнуть от ваших ударов?       Сдержанный смех Бали-бея разнесся эхом по коридору.       — Шехзаде, от меня акынджи, сипахи, да даже янычары не могли отдыхать. Быть может, они были недостаточно терпеливы и не знали, как удовлетворить при обучении и тренировках. Но я могу быть милосердным, уверяю вас.       — То есть, вы меня сравнили со своими подопечными? Даже не знаю, возмущаться ли мне или обольщаться.       Но эти слова Бали-бей оставил без ответа. Или же Мехтаб должен был счесть за ответ очередную усмешку Малкочоглу?       Наконец, воевода остановился у арочных дверей. Когда они вошли в распростертую залу, взгляд юноши тут же принялся разглядывать все вокруг. Мехтаб еле сдерживался, чтобы не вертеть головой по сторонам. Здесь не оказалось оружия, манекенов или песчаного круга для схваток. Лишь длинный стол, покрытый расстеленными картами, и несколько подушек. Стены, украшенные изображениями османских завоеваний, тут же завоевали внимание шехзаде. На отдельных участках свода были видны искусные фрески с силуэтами всадников и великих полководцев.       — Странное место для боя, — подметил юноша, попытавшись улыбнуться.       — Но вполне подходящее для войны, — парировал Бали-бей, подходя ближе к столу.       Он легко коснулся пальцами края одной из карт, лежащих на нем, и мягким движением развернул ее перед шехзаде. Но тот сначала посмотрел на пальцы Малкочоглу, и только когда мужчина заговорил, переместил взор на изображения на бумаге.       — Сила меча заканчивается там, где начинается сила ума. И наоборот, — военачальник пригладил углы карты, продолжая. — Прежде чем вы станете санджак-беем, или, если на то воля Всевышнего, падишахом, вам придется научиться видеть поле битвы не глазами воина, а глазами того, кто решает, когда этот меч должен быть обнажен.       Мехтаб переминался с ноги на ногу, пока Бали-бей говорил ему наставления. Опершись ладонями о край стола, он произнес:       — То есть, вы намекаете, что войну выиграют не солдаты?       Даже не смотря на воеводу, юноша почувствовал, как его взгляд скользит по нему. Встав прямо, Мехтаб, слегка кашлянув, попытался держать осанку прямой, также, как и Бали-бей.       — Я намекаю, — мягко протянул мужчина, — что солдаты выигрывают сражения. А войны выигрывают те, кто знает, когда их начинать.       Невольно в голове Мехтаба пронесся образ отца — могущественного, великого падишаха Османской империи. Тот, о котором говорят везде и всюду. Тот, кто привносит множество побед их государству. Тот, кто вершит над всем миром и пишет историю.       — Допустим, это вражеский бастион, — Бали-бей вырвал шехзаде из пучины размышлений, вытянув руку и проведя пальцем по чернильным очертаниям крепости на пергаменте. — Внутри него тысяча воинов, снаружи — ваши пять тысяч. Ваши люди уверены, что смогут захватить крепость штурмом. Но вы — правитель, вы — их воевода. Вы знаете, что осада продлится не меньше месяца, а к тому времени у вас иссякнут припасы. Знаете, что вражеский гарнизон, пусть и мал, отлично обучен и при первой атаке сократит вашу армию вдвое.       Пока Бали-бей произносил это все, у Мехтаба голова начала ходить кругом, а в мыслях прозвучали всевозможные мольбы и молитвы Всевышнему. Военачальник наклонился ближе, опираясь на край стола.       — Так что вы выберете, шехзаде?       Юноша тяжело вздохнул, выпучив глаза на карту и покачав головой.       — Сказать своим людям, что они ошибаются — значит сломить их боевой дух, — принялся рассуждать он.       — Верно.       — И если я позволю им атаковать… — он поджал губы, сверля взглядом крепость на карте.       — Вы потеряете армию.       Малкочоглу сдвинул одну из деревянных фигурок, изображающую османские силы, в сторону крепости.       — И что же делать? — хмыкнул Бали-бей, повернув голову к юноше.       Мехтаб вновь замолчал, пытаясь размышлять здраво. Ранее Бали-бей отмечал, что осада будет длиться не меньше месяца, а к тому времени припасы османских войск иссякнут. Но что если…       — Перекрыть им пути снабжения?       Военачальник слегка кивнул.       — Преимущество будет на нашей стороне, если они останутся без провизии и поддержки, в самом деле. Нам не обязательно атаковать, достаточно вынудить их сдаться.       Шехзаде повернул голову к Бали-бею и случайно встретился с ним взглядом. На лице мужчины играла улыбка, а его глаза пристально разглядывали лицо Мехтаба.       — Сдается мне, вы только что впервые выиграли войну, шехзаде.       Неужели он похвалил его? Или ему послышалось? А может, за этими словами скрывается нечто другое, но точно не правда?       И все же гордость за себя слегка начало распирать юношу внутри. Осознание пришло не сразу, но вслед за словами Малкочоглу оно начало греть — впервые за долгое время Мехтаб ощутил не просто желание победить, а понимание того, как это сделать.       Но вот… победить над кем? Над Бали-беем, или же над чувством собственной гордости, что исчезла на время их разговора?       Мужчина медленно отошел от стола.       — Вы еще ошибетесь, и не раз. Но я рад, что мы наконец-то прекратили играть в силу и начали играть в разум.       Юношу насмешило слово «играть». Но он признал то, что Бали-бей действительно был донельзя прав.       Тот наклонил голову чуть ниже положенного поклона, но в его глазах Мехтаб прочел нечто большее — скрытое одобрение, некий вызов и то…       — А теперь, шехзаде, пора применить все это в жизни.       …что это еще не конец.

***

      После пройденного урока стратегии и тактики, который, к удивлению Мехтаба, прошел довольно успешно и даже хорошо, Бали-бей, откланявшись, оставил его наедине с картами и фигурками, разложенными на широком столе. Когда он встретился с тишиной в большой зале, она показалась юноше слишком громкой. Расстеленные на столе карты больше не казались просто рисунками или схемами — напротив, теперь в их линиях Мехтаб мог видеть движения людей, судьбоносные решения, способные повлиять на десятки, сотни, а то и тысячи жизней. Разум все еще приходил в действие, разбирая на мелкие частицы слова наставника, прокручивая былые размышления и удачные догадки.       Он не знал, сколько здесь еще пробыл, но, судя по всему, несколько часов уж так точно. Но восторг и радость за собственный успех стремительно настигло чувство несовершенства. Будто с наступлением гробовой тишины здесь, в зале, оно смогло достучаться до шехзаде и заставить его усомниться в долгожданной, пусть и малой, победе. До этого оно колыхалось в нем волнами глухим чувством, осязаемым, но довольно нежеланным. Сейчас же его волны становились все сильнее и могущественнее, норовя сорвать оставшиеся струны радости и гордости. Неотступный страх, наряду с этим ощущением тяготила, принося за собой мысль о том, что в один день его слабость окажется очевидной не только для него самого, но и для всех, кто смотрел на него с ожиданием. И кто теплил надежду на его успех.       Оставаться здесь оказалось невозможным. Быстро покинув зал, захотелось выйти наружу. Резко привычные стены коридора стали сжимать Мехтаба со всех сторон, а воздух, некогда приятный и свежий, стал удушающим и сжимающим грудь до боли. Кое-как поняв, как выйти на улицу — до этого трудностей ходить по лабиринту дворцовых проходов особо-таки не было, но сейчас все оказалось иначе, — шехзаде встретился с прекрасным полуночным небом. Тьма стремительно опускала темные крылья на дворцовые стены, а где-то вдалеке, у вершины небосвода, появилась луна. Он сам и не заметил, как ноги понесли его по узкой тропинке, ведя вглубь дворцового цветника. В то место, которое являлось для него чуть ли не единственным в Топкапы укромным и спокойным.       Сады были залиты серебряным светом безмолвной ночи, а сам горизонт был окрашен в приятные, бледные и даже ослепляющие оттенки. Если бы у него оказались под рукой родной мольберт, палитра и кисти с красками, он, не раздумывая, запечатлел этот завораживающий, поистине живописный пейзаж. Но оставалось лишь рисовать глазами. Запомнить один из таких же полуночей, одновременно непохожих друг на друга и при этом столь подобных друг другу. Одна каменная дорожка сменялась другой, пока он не дошел до знакомого фонтана, в котором тихо плескалась вода.       Это место знали немногие, и это сейчас лучше всего могло успокоить шехзаде. Еле слышный шелест листьев, щебет птиц и глухие шаги Мехтаба по траве помогли совладать с мыслями и внутренним беспокойством. Юноша остановился у маленького фонтана, опустив пальцы в прохладную воду.       «Точно ли я делаю все правильно? Это мое стремление к силе — точно ли это путь к успеху и величию, а не к гибели? Малкочоглу говорил, что я должен видеть дальше, чем окружающие… Но как?»       Лунный свет отражался в ряби воды фонтана, а в ветвях жасминовых кустов слегка дрожали тени. Легкий ветерок доносил до Мехтаба приятное дуновение жасмина, и умиротворение вскоре позволило ему с облегчением вздохнуть.       — Впрочем, я ожидал застать вас здесь, шехзаде.       Но ненадолго. Вслед за сладким, медовым ароматом, до Мехтаба донесся запах чего-то более теплого, почти живого — запах кожи и металла.       Мехтаб вздрогнул, оборачиваясь. В полумраке сада, у самой кромки света, стоял Бали-бей. Его поза, в отличие от полуденной, была непринужденной, но в осанке чувствовалась привычная собранность, а в глазах — тот самый прищур, всегда возникающий, когда он что-то подмечал. И, судя по всему, он сейчас исследовал шехзаде. Впрочем, как и в другие разы.       — Неужто я настолько предсказуем, Малкочоглу? — Мехтаб слегка приподнял бровь, скрывая мгновенное удивление и даже небольшой испуг за насмешливым тоном.       — Скорее, предсказуема ваша привычка оставаться наедине со своими мыслями, — Бали-бей медленно шагнул ближе, все еще держа руки за спиной. С каждым шагом его лицо озарял лунный свет. — И, полагаю, эти мысли сегодня особенно тяжелые.       Шехзаде на мгновение отвел взгляд, вновь устремляя его на водную гладь фонтана. Вода в нем казалась черной, словно бездонное ночное небо, отражающееся в ее глади. И лишь мириады звезд можно было увидеть в отражении фонтана. Как раз-таки этот темный небосвод таил в себе нечто таинственное и совершенно недосягаемое.       — Даже если так? — негромко проговорил Мехтаб, и ему показалось, что он произнес вопрос настолько тихо, что придется повторить его дважды. Однако Бали-бей уловил его.       — Тогда мне остается лишь напомнить вам, что даже самые тяжелые мысли становятся легче, если их разделить, — Малкочоглу чуть склонил голову, сдержанно, но достаточно красноречиво.       Эта привычка в нем одновременно и нравилась Мехтабу, и заставляла насторожиться. Когда мужчина слегка склонял голову в сторону, шехзаде действительно чувствовал на себе его взгляд, исследующий, но достаточно сдержанный, не доходящий до чего-то… неподобающего для воеводы османской армии. И для наследного шехзаде в частности. Но, как бы то ни было, становилось довольно неуютно.       — Разделить их? С вами? — Мехтаб нервно усмехнулся. — Вы ведь всего лишь мой наставник, Малкочоглу.       — Всего лишь? — Мужчина вздернул бровь, слегка приподняв подбородок. И только сейчас юноша понял, как грубо и резко прозвучали его слова. Но в голосе Бали-бея не было обиды, напротив: уголки его усов взметнулись вверх вслед за губами. — А я-то думал, что уже заработал право на чуть большее доверие.       «Ну, да, разумеется… Когда во время боя на матраках вы исподтишка меня ударяли и повалили на землю, давали ложные надежды… Конечно, заработали право.» — Мехтаб ухмыльнулся, покачав головой.       Взгляд шехзаде стал неожиданно внимательным, когда он вновь сместился на лик мужчины. В полутени, в которой они сейчас находились, среди кустов сладкого, дурманящего жасмина, Бали-бей казался частью ночи — будто он стал её неотъемлемым звеном, будто он и был ее воплощением. Уверенный, чрезмерно спокойный, с тем непроницаемым взглядом, в котором, как думал и считал Мехтаб, всегда скрывалось чуть больше, чем показывал сам военачальник.       На выдохе, юноша произнес:       — Вероятно, вы правы, — он наконец-то позволил себе расслабить плечи. — Я слишком много о чем-то задумываюсь.       — Но это не всегда плохо. Разве не этому я вас сегодня учил, м-м-м? — протянул он, и отчего-то этот бархатистый звук, который напомнил Мехтабу звучание низких нот на кеманче, заставил почувствовать россыпь мурашек. Он слегка поежился, а мужчина продолжал: — Разве я не учил вас видеть дальше, чем следующий шаг?       На это Мехтаб лишь кивнул.       — Но если думать слишком много, можно запутаться в собственных страхах, — Бали-бей подошел чуть ближе, не нарушая границ, но давая понять, что готов выслушать юношу.       И сейчас перед шехзаде стоял выбор: позволить всем переживаниям вырваться наружу и высказаться Бали-бею, или же отмахнуться, уверив, что они не особо-то и тягостны. Но врать мужчине, столь опытному в стратегии и общении со многими людьми, которые, думалось Мехтабу, уж точно врали ему, причем в лицо, показалось путем неверным и неправедным. Он задержал дыхание, прежде чем заговорить:       — Я боюсь провала, — эти три слова прозвучали очень четко. — Боюсь, что недостаточно хорош. Что любой мой промах — не просто ошибка, а следствие того, что я не достоин своего положения. Что не заслуживаю чести быть отцом великого падишаха. Подумайте сами: я умел только в стрельбе из лука да и живописи. Куда я гожусь?       Смотреть в глаза Бали-бею было стыдно. Неловко. Совершенно невозможно. Отчего юноша прожигал взглядом траву и собственные ноги, думая, что в любой момент пойдет дымок и все разгорится алым пламенем под ними.       — Позвольте задать вам вопрос, шехзаде, — Бали-бей склонил голову чуть набок. В очередной раз. И опять его голос стал нарочито мягким, обволакивающим, точно безмятежная ночь вокруг них. — Когда вы натягиваете тетиву, что дает стреле точность?       Мехтаб нахмурился, не поняв, к чему ведет наставник. Но все же ответил, причем довольно уверенно: и вновь это чувство мгновенно разрослось в груди, заставляя его дышать размеренно. Он знает, о чем говорит.       — Сила натяжения, разумеется. Направление. Контроль над дыханием.       — Та-а-ак… — протянул Бали-бей, слегка приподнимая брови и улыбаясь. — И если ваша рука дрогнет в самый последний момент?       — Стрела собьется с цели, — отчеканил шехзаде. Он неожиданно почувствовал себя маленьким мальчиком, когда его спрашивали о чем-то учителя.       Малкочоглу кивнул, довольно улыбаясь.       — Вот именно. Но когда вы промахиваетесь, вы ведь не бросаете лук?       — Конечно нет, — Мехтаб фыркнул, озадаченно смотря на мужчину. Он даже немного откинулся назад, совершенно смутившись вопросом. — Я разбираю ошибку. Исправляю стойку. Настраиваю прицел.       — И пытаетесь снова, — закончил за него Бали-бей. Юноша молча кивнул. — Тогда скажите мне, чем поражение в бою отличается от поражения в жизни?       Шехзаде прикусил внутреннюю сторону щеки. Наставник, как всегда, говорил загадками, но смысл был предельно ясен.       — Вы боитесь не того, что недостаточно хороши. Вы боитесь, что это увидят другие.       Мехтаб напрягся, спрятав руки за спину, прямо как Бали-бей. Отрицать не было смысла, отчего он стиснул кулаки, попытавшись выдержать взгляд наставника.       — А что, если я скажу, что это видели уже многие? — мужчина позволил себе выдать усмешку. — Но именно потому, что вы снова и снова поднимаетесь, они продолжают верить в вас.       В самом деле: тогда, в не такие уж и далекие, но уже отдаленные подростковые годы, когда Мехтаб только-только решил попробовать сразиться на матраках и сразу же потерпел поражение, он не смог этого пережить. Стыд, злость и разочарование на самого себя разгоралось внутри него на протяжении нескольких лет. Но он не побоялся взять в руку матрак спустя время и сразиться в этот раз с наставником. Быть может, это и есть принятие собственных недостатков и… стремление к лучшему?       — Дайте угадаю, — нерешительно проговорил Мехтаб. — В их числе и вы?       — В первую очередь — я.       Ответ прозвучал просто, без ненужной сейчас помпезности, но от этого в его словах было еще больше силы.       Мехтаб почувствовал, как внутри что-то сдвинулось.       Он все еще сомневался, что слишком юн, чтобы оправдать все возложенные на него ожидания. Что еще недостаточно хорош, чтобы становиться санджак-беем или — куда хуже, — правителем османской державы. Все еще боялся, что не сможет справиться с бременем, которое настигло его столь резко и неожиданно, что он оглянуться не успел, как отправится в свою губернию подобно ласточке, покинувшей свои сени со стечением времени и уходом лета.       Но в этот момент, под ночным небом, над величественными сводами дворца Топкапы, около жасминовых кустов и журчания воды в крохотном фонтане, среди шепота листвы и спокойного взгляда наставника, Мехтабу впервые показалось, что, должно быть, он действительно сумеет.       Сумеет справиться со всеми обязанностями.       Сумеет совладать со своими внутренними силами.       Сумеет стать сильнее.       — Благодарю, Бали-бей, — тихо произнес он; на его лице появилась улыбка.       Наставник ответил ему тем же.       — Всегда к вашим услугам, шехзаде.       Мехтаб пошагал обратно, к выходу из сада, оставляя Бали-бея в одиночестве. Впервые за долгое время он ощущал ничего — ни разочарования, ни страха, ни злости. Ни в себе, ни в своих решениях. Однако тревога не исчезла, но обрела более отчетливые очертания, перестав быть непонятным, совершенно неосязаемым грузом на плечах.       Когда юноша вернулся в свои покои, усталость мгновенно накатилась на него волной, чуть ли не сметая с ног. День был действительно долгим, насыщенным, довольно запоминающимся и, на удивление, странно целым, словно все части сложились воедино. Понадеявшись, что вслед за нахлынувшим изнеможением наступит и умиротворение со сном, он прилег на кровать, укладываясь поудобнее. Даже прикрыл глаза, точно желая поскорее отправиться навстречу грезам. Но они не настигли его. Словно поток мыслей боролся с ними, роясь в голове. И одна из них выделилась среди прочих примитивных и уже ставших обыденными.       Как поживает Мехмед, там, в Манисе? Интересно, как он исполняет свои обязанности санджак-бея в главной губернии в Османской империи? Тяжело ли ему? А будет ли тяжело Мехтабу, когда он отправится в свой санджак?       Для Мехтаба всегда был примером для подражания именно Мехмед, старший брат, родной по крови. В случае, если отец оказывался слишком занят, он всегда шел к нему за советом. Мехмед из раза в раз вдохновлял младшего брата: идти навстречу к своим целям, не останавливаться на достигнутом, не стесняться собственных эмоций… Но будто с его отъездом все внутри надломилось. Все его наказы тотчас забылись, и Мехтаб снова замкнулся в себе, боялся идти навстречу своим амбициям, боялся проявлять эмоции, боялся замереть на одной точке развития, так и оставшись никудышным наследником.       Захотелось отправиться в Манису. Да, именно так он и сделает: сразу же после пробуждения отдаст приказ и поедет туда. Наверняка Малкочоглу поддержит его… а что, если нет? Тогда действительно придется ехать самому.       И все равно Мехтаб не сумел уснуть. И тогда он сдался.       Накинув легкий халат и, не зажигая светильников, юноша вышел в коридор. Дворец уже погрузился в тишину: стража стояла на постах, все слуги давно уже спали, и лишь мерцание факелов освещало путь. Казалось, что под покровом ночи все на время умирало, погибало, теряло жизнь. Тишина была точно гробовой, и лишь гулкие шаги шехзаде нарушали ее, пусть он и старался двигаться бесшумно. Почти.       Холодный воздух охлаждал пылающие мысли в голове, норовя потушить вместе с ними пламени факелов. Становилось с каждым мгновением все легче и легче, и, думалось ему, он мог прямиком в коридоре заснуть. Но стоило ему свернуть за угол… Дрему как рукой сняло.       Неясная, смутная, сливающаяся с темнотой мрачного переулка дворцового коридора стояла вдалеке от него. Фигура — высокая, окутанная шлейфами темной ткани — скользнула дальше по коридору, едва касаясь каменных плит.       Мехтаб резким движением выпрямился, напряженность и волнение вернулись молниеносно. И отчего-то ноги повели его к тени. Поступь ускорялась, но когда шехзаде достиг того места, где стоял незнакомец, коридор оказался пуст. Как и он остался один. Ни единого движения, ни единого звука.       И лишь клочок бумаги на полу.       Шехзаде медленно наклонился и поднял его. Развернул.       Черные, четкие буквы оказались видны под лунным светом:

«В Манисе ты найдешь ответы, но не каждый готов услышать правду.»

      Мехтаб перечитал надпись несколько раз.       Ночь вдруг показалась холоднее.       Юноша поднял взгляд, вглядываясь в темноту коридора.       Кто бы это ни был, он уже ушел.       Но ощущение чужого взгляда не покидало его ни на секунду.