утопия нашей юности

      Аромат свежескошенной травы и сена наполняет лёгкие, свет закатного светила разливается теплотой рудбекиевых лепестков, раскрашивая небо в охристо-жёлтый. Колосья, обласканные вечерним ветерком, щекочут босые ноги, а мокрая после купания в вырытом на днях пруду одежда липнет к телу, распуская капли-бусины по оголённым участкам кожи. Кузнечики стрекочут свою колыбельную — и веки опускаются под собственной тяжестью, укладывая ресницы на загорелые щёки.       На даче хорошо. А сейчас почему-то особенно… Может из-за убаюкивающего запаха чужого тела, напоминающего солёное море и палящее солнце, Серафим ассоциируется с югом. Может из-за острых коленей под головой, лежать на которых оказывается мягче, чем на новой пуховой подушке. Может из-за неумелых первых поцелуев, мысли о которых снова и снова разжигают костёр в груди, внизу живота. Удивительно, откуда в маленьком человеке взялось столько храбрости, подожжённой как фитиль желанием. Воля момента или накопленное думами и светлым временем? Кто знает… Ясно одно: этот внезапный порыв был самым правильным, о чём говорили и дрожащие губы, отвечавшие робким прикосновениям. — Юра? — М? Ленивое мычание с трудом приобретает форму, вырывая разум из объятий дремоты. — Прочти свои стихи. Просьба колет волнением кончики пальцев, кипятит уши румянцем. Почему-то слишком смущает, словно раздеть до наготы и впиться пристальным взглядом в угловатое тело, задерживаясь подольше на самых уязвимых местах. — Зачем? — Просто хочу послушать. Молчание тянется долгими минутами, вписываясь в умиротворённое сегодня. Юра, кажется, не издаст больше ни звука, кроме ровного дыхания, но мягкий голос сам льётся водопадом откровений.

— В душе весна, на сердце лето, позволь не говорить об этом. И чувства чуждые внутри, как рожь, проросшая в груди.

— Это о ком-то дорогом, — не вопрос, утверждение. — Возможно…       В его мальчишеской улыбке и прищуре кошачьих глаз отражается хрупкая идиллия момента, которую ставшие мужчинами мы, как высушенную фиалку будем трепетно хранить на любимой странице книги собственных прожитых дней.