Сыграем?

Весь прикол тематических вечеринок заключается именно в этом. В ощущении принадлежности касте, которой ты никогда и ни в каких условиях не смог бы принадлежать. Ну, только не этим вечером. Этим вечером танцпол их местного городского клуба превращается в зловещий домик для нечисти, и это интересно. В том плане, что вряд ли тебе однажды удастся стать оборотнем, но тут вполне себе можно почувствовать себя и мохнатым, и клыкастым, и рыжей-бесстыжей на метле. Кажется, только что Тэхён видел вальяжно прошагавшего мимо Бегемота. В приглушенном свете и неловком отблеске искусственных свечей в развешанных по стенам изящных канделябрах атмосфера становится еще интимнее, уединеннее, по ногам струится туман, холодит кожу и лениво расходится в стороны, потревоженный, при каждом шаге. Глаза разбегаются, цепляясь за старые фолианты, расставленные по полочкам, кончики пальцев едва ощутимо проводят по рассыпающемуся корешку, с губ срывается восторженный выдох. Колбочки с непонятными травами покоятся на отдельном столике в корзинках, и одна особо симпатичная ведьмочка может любезно сварганить вам и приворотное, и отворотное зелье. Под потолком развешана омела, и Тэхён задирает голову повыше, чувствуя, как его обволакивает прохладный туман, прислушивается к перешептыванию ведьм, пытается вычленить знакомые заклинания. Зловещие отблески костра посреди комнаты потрескивают как настоящие, и к ним хочется протянуть руку, но со спины кто-то предостерегает, что охваченную пламенем ведьму уже не спасти, оттого ладошка отдергивается, прячется под шуршащим плащом, в глазах завороженно мерцают огненные язычки. И правда как настоящий. — Скоро плясать начнут, — кивает Чимин в сторону столпившихся ведьм. — Нечисть выведут, и пойдет жара.  Нечисть притаилась в другом зале, Тэхён знает, но туда пока соваться не рискует. У нечисти в их городе свое понятие тусовок, более безбашенное, и пол вибрирует, отдаленные отзвуки клубных битов сотрясают плотно закрытую дверь. Здесь, в их крохотном мирке, практически тихо. Треск сгораемых поленьев, угуканье сов, шорох гоняемой ветром листвы. Так хорошо, так… натурально. Тэхён стискивает в руках какой-то дешманский кулон, вполне себе похожий на ведьминский амулет, и жалеет, что не выучил парочку фраз на латыни, чтобы приветствовать подошедших проклятием, а не дежурным: — Привет.  Тем более вряд ли ведьмы вообще здоровались. Будем честны, ведьмы вообще скорее всего не особо жаловали людей, если они не несли пользу.  За примостившимся в самом отдалении зала столиком тоже пляшут огоньки. Прыгают искусственным пламенем свечей по лицам, карты разложены по столу небрежно, на скорую руку, перевернутый туз пик сулит опасность, притаившийся рядом бубновый король шепчет о любви, а Тэхён томно моргает, прищурившись, кивает на шорохи приветствий взметнувшихся в воздух ладоней и тут же опустившихся обратно к разложенным на столе картам.  Кофейная гуща льется по керамической чашке, и Хосок вертит ее туда, сюда, размазывая жижу по дну, а потом цокает языком и отодвигает от себя. — Ничего не понимаю. — Ты должен был ее на блюдечко перевернуть, — заботливо подсказывает Чимин. Но на него смотрят из-под полы остроконечной шляпы, немо вздергивая бровь. — А толку-то? Все равно ничего не пойму. Скучковавшиеся ведьмы собирают карты, зазывают в новую игру, но Тэхён не соглашается. Поджимает губы, качая головой, немного даже расстраивается. Ну какой покер среди ведьм? За таким только наблюдать интересно. Даже не за разлетающимися картами, а за лицами. Чимин пытается не слишком показывать свою радость, стоит выпасть трем трефам подряд, но уголки его губ все равно победно взмывают вверх, глаза загораются дьявольским огнем, и Тэхён, кажется, догадывается, кто заберет весь выигрыш в этом кону. Кто-то, кто точно не грустно поникший Джин, с цоком спасовавший на первом же ходу. Может быть, это будет Юнги с его манерой держать лицо кирпичом в любой непонятной ситуации. Даже если бы того жгли на костре, вряд ли хотя бы один его мускул дрогнул бы. Или незнакомый парень под боком Джина, Намджун, кажется. Тоже, вот, сидит, держит уголок губ вздернутым, потешается над расстроенным Джином. Другая половина пасует, не доходя до последней карты, а кто-то, как и Тэхён, предпочитает молча отсиживаться в уголке, наблюдая за всем происходящим с явно залегшей скукой на дне угольков глаз.  — Тэ, уверен, что не будешь? — Чимин, все-таки сорвавший куш, довольно пересчитывает несчастные монетки. Хорошо, что у них фишек нет, а то счет пошел бы на миллионы. — Не буду. И снова карты летят по столу, шорохи, неоднозначные вздохи, попытка скрыться, притвориться, черный взгляд из-под капюшона, расслабленная ладонь на коленке, чуть постукивающая кончиком пальца по косточке. Тэхён залипает на длинные пальцы и вязь татуировок, явно не ограничивающуюся рукавом толстовки. Колечко в губе незнакомца вспыхивает в отблеске свечей в темноте. Дьявол в своем лучшем обличии. Воланд в поисках своей прекрасной Маргариты, следящий за растрачивающей деньги свитой. Когда взгляды пересекаются, туман, прикорнувший в ногах, будто еще больше холодеет, ползет белесой ладонью по щиколотке, и Тэхён дергается, не отводя взгляд. Пускает мурашки на дрогнувший в улыбке уголок губ и легкий прищур скучающих глаз. Незнакомец склоняет голову вбок, складывая руки на груди, и режет, разрезает своим взглядом, пришивается намертво к Тэхёну, пытается разглядеть будущее, но Тэхён не кофейная гуща, не надо его так разглядывать.  — Не пасуй, — хриплый голос бьет по перепонкам, оглушая на короткое мгновение, чернота с отблесками свечей зрит куда-то в глубь зрачков, пробирается, пускает импульсы по телу, и хочется сжаться. В груди почему-то жарко. Намджун, кому предназначался совет, внезапно слушается.  Повышает ставку. Срывает свой куш. И, оборачиваясь всем корпусом к незнакомцу, ухмыляется. — Спасибо, Чонгук. Чонгук небрежно кивает. И все еще совсем не отводит взгляд.  Тэхёну внезапно хочется промочить горло и все-таки выучить пару фразочек на латыни. Имя у него вот обычное, не магическое, и флер таинственности внезапно спадает. В глаза бросается весьма обычная кофта, простые джинсы, кроссовки. Что он забыл на тематической вечеринке, если даже не удосужился подумать над костюмом? — Тэ, может, хотя бы одну? — с надеждой вопрошает Чимин. Надежду не оправдывают, мотая головой из стороны в сторону. — На деньги не играешь? — и снова импульсы по телу до самого горла, по носоглотке, в мозг, разжижая серое вещество, расщепляя его на атомы. — Не играю, — сам почему-то хрипит, с вызовом глядя в глаза Чонгуку. Запомнил. Не то чтобы это было сложно, но имя врезается в память, как и взгляд, как вязь татуировок по рукам, как изгиб танцующей на губах легкой ухмылки. — Боишься проиграть? — Не вижу смысла, — вскидывает бровь. — Не умеешь? Тэхён неуютно ведет плечом, поправляя сбившийся плащ. Колени так и норовят сжаться поближе, в венах жарко и горячо, в грудной клетке почему-то шумно. Клубные биты за плотно закрытой дверью меняют свою дислокацию прямо в мозг и шумят в ушах кровью. — Умею, — голос, благо, не подводит. Схлестывается с Чонгуком взглядом, и чувствует как его самого всего захлестывает, накрывает, яростно пытаясь смыть браваду спокойствия. — На желание? Тэхён качает головой с легкой улыбкой. — Я тебя слишком плохо знаю, чтобы рисковать играть с тобой на желание. — Мы не одни будем играть, — и снова усмешка. Хочется прикусить губу.  — Да между вами такие искры летают, что мы уж уступим вам один кон, — весело вмешивается Чимин. Никакие искры между ними не летают. Только какая-то тягучая, расплывшаяся чернота, взглядом прилипшая к открытым участками кожи, тугой, вязкий интерес, тяжелым налетом оседающий на легких, булькающий в бронхах. — Так что? — На желание не играю, — Тэхён щурится, повторяя. Чонгук тоже. Кусает колечко в губе, откидываясь на спинку дивана, глядит темно из-под ресниц, едва дергая уголками губ. — А на душу?  Свечи как будто ярче вспыхивают в этот момент, освещая вылетевшего из рук тасовавшего колоду карт пикового туза.  Черный взгляд скользит по перевернутому острию медленно, лениво, перетекает на все же съехавшиеся коленки, выше, по прикрытой тканью коже, но ощущение, что все равно что голый, и Тэхён сглатывает. Снова схлестываются взглядами. — Верующий? — вдруг уточняет Чонгук. — Атеист, — небрежно. — Сыграем? — гипнотизирует. — Душу нельзя проиграть в карты. Это Чонгук читает уже по губам. Зачем-то его глаза на них же все-таки задерживаются, да? Читает, улыбается как-то даже зловеще, хитро в отблесках пляшущего пламени, тянется за колодой карт, пожимая плечами. — Тогда тем более терять нечего, — и голос его будто даже дребезжит от смеха. — Дурак?  Тэхён сдается, кивая. Карты разлетаются по столу, несколько пар глаз прилипает к Тэхёну, а тот внезапно хмурится. Не нервничает — недоумевает. Кто вообще будет предлагать ставить на кон душу? И дело даже не в каких-то религиозных соображениях, а просто. Зачем? Шестерки сбегают в биту, за ними бегут семерки, восьмерки, всякая мелочевка, а Тэхён щурится, вглядываясь в козырного короля, бубнового такого, и тот машет ему с картонки желтой кисточкой тюрбана, горбинка в носу намекает на армянское происхождение, огонь пляшущий в глазах Чонгука — на бубнового туза на руках. И какое бы счастливое у него значение ни было, лично Тэхёну она не сулит ничего хорошего. Только разве что действительно сигнал к решительным действиям, но как тут действовать, когда туз уже перед глазами, в руках возлюбленный армянин, а Чонгук добивает все это несчастной пиковой девяткой? Тэхён действительно чувствует себя заболевшим в это мгновение. Они тут вовсе не гадают, а ощущение, что карты видят и все равно пытаются сказать. Намекнуть. У Юнги в руках колода Таро, но тот почему-то глядит не на свои бумажки, а на их, на тюрбан бубнового короля, на горбинку на носу, на ромб туза, что, как ни поверни, ромбом и останется, а потом косится на Чонгука странно, с одному дьяволу известным иксом в черных зрачках, но обращается все же к Тэхёну, когда просто констатирует факт: — Ты проиграл, — причем весьма удручающий. Тэхён пожимает плечами, подталкивая кончиками пальцев короля к середине стола, вертит перстень на фаланге указательного, выжидающе смотрит на Чонгука. — Моя душа теперь твоя, — хмыкает, но голос все равно чуть срывается от странного, охватившего все тело волнения, даже мандража. — Как забирать будешь? «Душу нельзя проиграть в карты», — напоминает себе, но тело все равно парализовано прибивается к стулу, когда Чонгук, сбросив многообещающий смешок, поднимается с места. Тэхён просто в это мгновение еще не понимает, что это даже не смешок — бомба. Разорвет на куски и ни частички не оставит, только разве что душу, ведь та уже, считай, в руках Чонгука. — Вставай, — протягивает ладонь дьявол. Чичиков в своем самом успешном обличии, с улыбкой такой, будто не одну душу приобрел, а сразу целую деревеньку. Жаль сейчас никаких денежных спекуляций с ними не сделаешь, а то Тэхён бы посмотрел, как Чонгук изворачивается, уговаривая восседающего за дубовым столом Намджуна продать ему парочку за полцены и подсказку в покере. Тэхён едва касается ладони, и через секунду уже оказывается вздернутым с места. Чуть шершавые, жестковатые подушечки пальцев ползут по запястью, окольцовывая, тащат к танцполу, а Чимин свистит за их спиной и орет, что принесли огненную настойку. Водку то есть. Скоро и нечисть прилетит, начнутся пляски и прыжки через костер. Тэхён почему-то сгорает заранее.  Тормозит на пятках, едва не впечатавшись в спину Чонгука, прослеживает за его взглядом и упирается им в омелу под потолком. Хмурится. — Если думаешь, что омела способна высосать из меня ду- Замолкает на легкое прикосновение тех же подушечек пальцев к щеке. Через разделяющий их стол Чонгук казался ужасно зловещим, загадочным, сейчас — греховно красивым. Демонический взгляд глядит действительно на душу, на ее трепыхающееся эфемерное тело где-то у сердца, тянет к ней свои ладони, чернея взглядом в отблесках искусственного пламени и приглушенного шороха листвы из колонок. По ногам ползет туман, струится выше, змеей окольцовывая тело, забирается под одежду и холодит мурашками. Или это Чонгук взглядом — непроглядным, действительно дьявольским, опасным, пугающим даже. Если бы грехи были бы такими сексуально-манящими, то Тэхён упал бы в них с головой. Благо, он не верующий и может грешить сколько влезет, падать, подниматься, снова падать, захлебываться и продавать души направо и налево. Чонгук ее, правда, не покупает — сцеловывает с призывно распахнувшихся губ, скользит языком, стискивая ладони на ребрах так, что не дернуться. Тэхён и не пытается — подается вперед со всей присущей грешникам жадностью, позволяя напряжению вылиться вместе с душой и тихим стоном в поцелуй. Пламя свечей кажется настоящим, действительно обжигает, как и пальцы на коже прямо через одежду. На плечах, предплечьях, скулах, шее, талии — Чонгук везде, а Тэхёна будто действительно нет. Потерялся в тумане и тисках чужих рук, распался на атомы, потому что в его вере душа не улетает ни в рай, ни в ад, хотя ощущения такие, будто его действительно варят в котле. И это не больно — только жарко, душно, тесно в одежде, губы заполошно, лихорадочно цепляются, а их все отцепляют, ладони ведут даже как-то утихомиривающе, тягуче медленно, издевательски нерасторопно и жутко страстно. До зуда под кожей, до ебаных взрывов где-то в черепной коробке, до искр под крепко стиснутыми веками, до абсолютно неуместной дрожи в коленях. Да если бы Тэхён знал, что душу отдавать так приятно, давно бы уже нашел Чонгука. Клубные биты протискиваются через дверь, врываются в нее, оглушают вместе с шумящей в ушах кровью, ладони крепко держат на месте, зрачки глядят в пустой и мутный взгляд напротив.  Тэхён пытается поймать дыхание за хвост и вернуть его, пока Чонгук и его не забрал окончательно, дрожит ладонями, цепляясь за крепкие предплечья, сглатывает, шепча под нос что-то совсем неразличимое в криках разгоряченной пламенем и огненной настойкой в пластиковых стаканчиках толпы. Магия уходит из этого места с приходом нечисти. Чонгук, возможно, именно поэтому, кажется, тоже вот-вот растворится. Поправляет кончиком пальца упавшие на лоб пряди, и Тэхён прикрывает глаза, ощущая, как воздух между ними все еще вибрирует и дрожит, накаленный до предела. Вздрагивает на едва ощутимое прикосновение влажных губ к мочке уха и тянет воздух носом на мурашками бегущий по коже шепот: — Душу потом верну. С процентами, пожалуйста. А потом Чонгука нет. В руках пластиковый стаканчик, в венах разгоряченная кровь, холодный туман распинывают ногами, дым электронок, клыки нарядившегося кровососа, рык неумелого оборотня, латинское шипение злой ведьмы, река настойки, потушившая пламя искусственного костра, много криков, басы колонок, бездушная грудная клетка с сердцем-крошкой и россыпь карт по полу, не сулящая ничего хорошего. Только жуткое похмелье и много дум с утра. Но это с утра, а сейчас никакие пики не способны Тэхёна от его шабаша остановить.

***

Утром Тэхёну кажется, что ночью он действительно лишился души. Что огненная настойка выжгла его внутренности, что разжижила мозг, вгрызлась сверлящей болью в висок. События минувшего вечера расплываются липким туманом по памяти, едва видимые. Что-то на латыни, что-то совсем непонятное, прыжки через искусственный костер, треск сминаемых пластиковых стаканчиков в пальцах, непрекращающийся гул навороченных колонок, пьяный вдрызг Чимин, абсолютно такой же Тэхён. Его опухшая рожа пугает зеркало и хозяина, отчего первое почти идет трещинами, а второй брезгливо отшатывается, быстрее склоняется над раковиной, выплескивая воду себе в лицо. Чимин страдальчески стонет из своей комнаты. Что-то на языке мертвых или полу-, с хриплым «воды», «Тэхён» и протяжным «прокляну». А ему уже никакие проклятия не страшны, души-то нет, вот Тэхён и ухмыляется криво, но воду все же приносит. Со смехом глядит на скукожившегося на кровати Чимина, и даже самому как-то лучше становится. Либо это просто аспирин начал свою работу. Вооружился инструментами и как давай извлекать сверло из виска. На пары все равно идти не хочется. Тэхён с грустью думает, что он предпочел бы быть ведьмой до конца жизни и проклинать людей, а не университет за обязанность приходить на первые пары, но он, к сожалению, ведьма ненастоящая, а только так, на вечерок. Ведьма по вызову. В двенадцать превратится не в тыкву, а в заебаного студента, которому с утра в метро необходимо доехать так, чтобы не заблевать весь вагон. Благо, с этой задачей Тэхён справляется на ура. Злится, что их общагу построили не на той же станции метро, топает до университета, кутаясь от промозглого ветра в куртку, и пытается злобно зашуршать на листья в ответ, но те только недоуменно шаркают под ногами и цепляются к подошве похлеще, чем бродячие собаки к ласковой руке. Еще к Тэхёну цепляются машины, практически сшибая того прямо на пешеходном переходе, а потом улетают по вьющейся ленте дороги вдаль, оставляя Тэхёна молча глазеть вперед и успокаивать замершее в груди сердце. День начинается просто замечательно. Еще и ощущение какое-то пустое. Неприятное. Возможно, желудок сводит, но Тэхёна мутит от мысли о еде, поэтому он стоически терпит свою пустоту на паре, как терпит пустоту аудитории препод, монотонно бубня что-то об интегралах. Нахрен интегралы, расскажите, как стать ведьмой?! Какие слова написать на бумажке, сколько раз покрутиться на одном месте? Ему бы жить в своем домике в глуши леса, болтать с травой и животными, не бояться волков и шугать оборотней, а не вот это вот все. Цифры — это настолько скучно, что будь их мир ситкомом, то на каждый написанный на доске пример толпа дрессированно тянула бы разочарованное: «У-у». Но «у-у» тянет желудок, поэтому на перерыве Тэхён все же идет его задабривать. У них еда в университете бывает двух видов: растрави желудок или вознесись душой в рай. Правда в рай возносят исключительно сдобные булочки, а последняя из них ускользает прямо из-под носа Тэхёна. Ему приходится свой желудок травить, пусто пялясь в металлический поднос взглядом, и сдерживать желание этим же подносом кому-нибудь расколоть голову пополам. Что за невезение? С самого утра, блин. Как будто его прокляли, и даже преподы забывают его фамилию, не вносят в список посещаемости, а другой вообще умудряется просрать реферат. Электронную версию! Такое вообще возможно? Благо, хоть с повторной отправкой проблем не возникло — вяло думает Тэхён, пережевывая такие же вялые листья салата. Еда проваливается глубже, стукается о пустоту уставшего тела, и лучше как-то не становится. Все еще пусто. Неприятно. Еще и слабость дурацкая появляется. Неприятная такая, липкая, до ломоты в уставших мышцах. На парах как-то не сидится. Лежится. Головой на парте, и Тэхён прям чувствует, как лекция залетает в его левое ухо, пролетает через пустую башку и с жужжанием по буковке вылетает через правое, устремляясь к ушам более добросовестных студентов, где, вылетев, ложится чернилами на бумагу. А Тэхёну все пусто-пусто. Конец пар встречает ленивой радостью, плетется домой, слабо качаясь на ногах в забитом вагоне, собирает пару раз лицом чужие локти, а после соскребает себя со ступенек, забираясь пешком, так как лифт, представляете, не работает! А потом падает лицом в кровать и устало думает. «Реально огненная настойка все выжгла». Даже душу. Забрала себе все, оставив оболочку, и теперь так плохо-плохо, конечности сводит, из рук все валится, и настроение тоже валится куда-то в недры ада и варится там в котле, пока кости тусуются в снежных льдах Антарктиды, трещат с ними на пару и трясутся. Тэхён весь трясется. А Чимин даже не замечает его метаний, бросает безразличный взгляд на постель, будто никакой Ким Тэхён не умирает там совершенно по неизвестной причине. Совсем бездушный. Смутная догадка пронзает уже уставший, изнасилованный за день и цифрами, и буквами мозг и ложится грузом на тяжелые веки, смыкая их. Тэхён сладко выдыхает в подушку, ворочается в жарких простынях, кутается в одеяло, дрожит, мечется и наконец засыпает. Чтобы увидеть чертей. Они во сне пляшут вокруг него хороводы, крошечные такие, красные человечки, до мушек перед глазами, а в центре всей этой вакханалии загадочно ухмыляется Чонгук, тянет ладони, плещет пламя в черных зрачках и все поигрывает чем-то эфемерным на пальцах, издевательски склонив голову вбок. Тэхён щурится, с трудом признавая в этом крошечном и эфемерном себя. Свое, душу то есть. Слабую, трепыхающуюся, мечущуюся в агонии. Тэхён мечется в агонии вместе с ней, чувствуя как эти пальцы заключают в тиски, держат, как губы высасывают остатки белого, эфемерного, как язык скользит по кромке нижней губы, будто пытаясь слизать родинку, волоски на руках встают дыбом от всей этой бесовщины. Тело Тэхёна тоже встает дыбом с кровати. Лицо морщится от прилипших к спине мокрых простыней, а в голове пусто. Перекати-поле устало телепается, увязая в разжиженном мозге, души нет и подавно, та осталась попискивать в пальцах Чонгука. На коже того будто не татуировки — старинные руны, и те вспыхивали во сне разными оттенками, переливаясь северным сиянием, а потом и вовсе обратились в пламя. А потом обратили в это пламя Тэхёна. Перед глазами вспышки воспоминаний прошедшей ночи, темный взгляд, ухмылка на губах, ползущие по телу ладони, и становится страшно. Становится так плохо, что даже не верится. В груди сердце так бешено колотится, просится в ладонь, кожа кипит, почти растворяется, почти обугливается, будто его уже засунули в котел. Да нет же. Бред. Не может быть, да? Ему кажется, что он и правда сгорел заживо, хотя тело бьет ужасная дрожь, колотит нещадно, Тэхён сбивает одеяло в ногах, когда судорожно забивает в поисковике первое, что пришло в голову. «Что будет, если продать душу?» Священник устами гугла говорит, что продать душу нельзя. Что только один лишь человек властен над ней, и можно лишь попасть под влияние дьявола, но всегда есть возможность покаяться и вымолить прощение за грехи. За Чонгука не хочется вымаливать прощение, потому что, будем честны, в этот грех Тэхён упал бы еще раз, хоть и помнит его смутно, под флером огненной настойки. Правда, молитву Тэхён все же тоже гуглит, шепчет ее под нос, периодически сбиваясь, но лучше ни хрена не становится. Только холоднее-холоднее и все пусто-пусто. Какого черта происходит? — Чимин! — мир идет кругом перед глазами, и в первое мгновение Тэхёну действительно кажется, что он умирает, а потом лучше не становится, и Тэхён убеждается в этой мысли. — Чимин! Чимин весьма красноречиво посылает его на три веселые буквы и прячет лицо в подушке. В любой другой день Тэхён бы, может, пнул его, а потом свалил бы на пары, но сегодня, увы, не любой другой день. — Я умираю, придурок! — Я тоже умру, если ты не прекратишь меня будить, — приглушенное в наволочку. — Чимин… Возможно, голос Тэхёна действительно звучит уже на грани истерики, потому что именно на этой грани себя Тэхён и ощущает. А еще на грани жизни и смерти, и в аду, видимо, все же холодно, потому что колотит и знобит просто ужасно. В общем, эту истерику слышат и всевышние, и Чимин, оттого и спускается с царства Морфея на землю, приоткрывает опухший глаз, почти уже пальцами отлепляя верхнее веко от нижнего. — Что? — Ты помнишь Чонгука? — Какого Чонгука? «Да нет», — истеричное и почти матом в душе. — «Да не может быть!» — Ну такого. Мрачного. Мы еще целовались. А еще я проиграл ему душу, но об этом лучше никому не вспоминать. Чимин удивленно присвистывает. — Вот это подробности, — аж садится на кровати. — Но, — морщит нос. — Видимо, огненная настойка — оружие настолько страшное, что заставила меня забыть даже это грандиозное событие. Ни хрена не помню, реально. А что такое? — щурится. — Настолько понравился? Да, аж душа покинула тело. Но Тэхён ничего не говорит. Только пошатывается на месте, будто от боли, страдальчески возводит взгляд к потолку и действительно, мать вашу, пугается. А вдруг священник из гугла все же наврал? Тэхён, судя по ощущениям, реально умирает. У него мир слоится и шатается перед глазами, совершает безжалостные набеги на и без того пробуравленные виски, отчаянно пытаясь сделать в голове дырку и взглянуть хотя бы одним глазком на кашу в голове. Если ему сделать трепанацию, мозг можно будет выпить как сок из кокоса через трубочку. Об этом думается тяжело и мрачно. В какое-то мгновение Тэхён хочет уже начать переставлять себе ноги руками, но не слушается ни одно, ни другое. Мир окутывает его вязкой, липкой тревожностью, пригвождает к месту, а потом просто расшатывает, расшатывает, расшатывает, чтобы свалился на ближайшую проезжую часть и угодил шеей под колеса, как несчастный Берлиоз, и лишился головы на плечах. Чонгук — чертова Аннушка, не иначе. Тэхён дома забыл даже не просто свою драгоценную черепушку, а, по ощущениям, всего себя, и тело по инерции вышагивает по коридорам, мечется и шатается как осиночка на ветру. Одним таким порывом ее сносит куда-то в сторону Юнги, а тот отходит в сторону, глядя без сожаления и участия. — А если б снес? А если бы снес, покатились бы головы сразу двух Берлиозов. Тэхён вскидывает голову, щуря горящие от боли глаза, и пытается сконцентрировать мир в одной точке, а тот все плавает-плавает. — Ты помнишь Чонгука? — Какого Чонгука? Да блять. Хочется скулить. — С которым я в карты играл. Юнги косится на него, как на душевнобольного, чуть даже пятясь назад. — Как играл помню, с кем — нет. — Да вы издеваетесь?! — теперь взвыть. Становится так страшно, жутко даже. Почему никто, блять, не помнит это дьявольское отродье, так бесстыдно высосавшее из него душу? — Я ничего почти не помню с вечеринки. К ним всем что, пришел Уилл Смит и ослепил вспышкой? Чтобы все, что было на вечеринке, осталось там же. Чтобы ни одна живая душа, а, ой, извините, Тэхён не может так про себя говорить, поэтому скорее ни одно живое тело не смогло рассказать миру о таинствах, происходивших в темной комнате, полной тумана и неизвестных трав. А там точно просто чай из них наводили? — Что такое? — брови Юнги сводятся к переносице. — Ты если найти его хочешь, то лучше сначала зайди к врачу. Выглядишь паршиво, вряд ли тот… э? Чонгук оценит твой внешний вид, — и даже тянется ладонью ко лбу, но Тэхён от нее устало отмахивается. Да пошел ты! Пошел! Хочется заскрипеть зубами от злости, но Тэхён ими не скрипит, а то вдруг скрошатся в пыль? Тем более что у него нет даже сил напрячь челюсть. Перед глазами пляшут мушки, взволнованная рожа Джина раскалывается, как грохнувшийся с пальмы кокос, его голос оттеняется дьявольским хихиканьем, гулом разносящимся по коридору. — А-а, — чуть щурит глаза. — Я, кажется, понял, о ком ты. «Да ладно?» — облегченный вздох. — «Да неужели?» Тэхён не сходит в ума? Он все-таки не продал душу? Чонгук существует? — Секунду. Напишу Намджуну. Да хоть в адовую канцелярию, главное найдите ему этого душевного вора, но душевного не потому, что человек добрый, эмпатичный, приятный, а потому, что дьявол. Дьявол! Тэхён на дрожащих ногах ползет по лестнице, чувствуя, как остатки его выскобленной из тела души действительно отлетают куда-то высоко в небеса. Или в одни конкретные ладони. Экран телефона с заботливо написанным адресом дома, номером телефона и даже именем с фамилией, мол, Чон Чонгук, целуйтесь, трахайтесь, живите счастливо. Тэхён из этого всего вылавливает только «живите» и молится, что действительно будет. По ощущениям, ему остались какие-то жалкие секунд десять до падения с лестницы носом вниз. Тело бьет крупная дрожь, перед глазами расплываются круги, мышцы немеют, совсем не слушаются, тяжелые, и становится не то чтобы страшно — жутко. Спасибо, конечно, Намджун, что продал информацию о друге за жалкую бутылку виски, но мог бы и предупредить, что Тэхён встретит Чонгука, не успев зажать пальцем звонок. Дверь распахивается. Будто его тут ждали заранее. Будто знали. Дьявол стоит в домашних шортах, растянутой футболке, которая, впрочем, все равно ни хрена не висит на нем. Охреневший взгляд ознобом проходится по всему Тэхёну с ног до головы, замирает где-то на уровне лба и там пытается что-то просверлить. Трепанацию сделать, видимо. Тэхён пошатывается, ступая ближе. Чонгук недоуменно вздергивает бровь. — Тэхён? А за спиной у него разбегаются крошечные черти, мерзко хихикая, скачут по стенам, отбивая копытами похоронный марш. — Я так и знал, что ты дьявол, — обессилено шепчет Тэхён. Голос отчего-то не слушается, ни пальцы, ни ноги, ничто не слушается, тело шатается. Чонгук перед ним слоится, вспыхивает жаром, черный зрачок впивается в Тэхёна и затягивает, манит, топит. — Что?.. — оборачивается на своих же демонов, и те радостно машут ему вилами, скачут у ног, стукая копытцами о паркет. Забрал все-таки. Высосал. Убил. — Верни мою душу. Чонгук сжимает губы. Тянет ладонь ко лбу, и та у него прохладная, приятная-приятная, истинное блаженство. Тэхён закатывает глаза, невольно подаваясь навстречу. — Тэхён, у тебя… Голос будто через плотную вату, толщу воды, далеко-далеко, такой же будоражаще-хриплый, мурашками ползущий по коже, ледяной ладонью по раскаленному лбу, и дальше Тэхён уже ничего не слышит. Наступает кромешная тьма.

***

Душа, оказывается, может быть тяжелой, думает Тэхён, не решаясь распахнуть глаза. Такой тяжелой, что придавливает грудную клетку сверху, вжимает спиной во что-то мягкое, подозрительно похожее на кровать. Душа лежит на ресницах, склеивая их с нижними веками, затрудняет дыхание и так неприятно разливается слабостью по телу, что хочется жалостливо захныкать, но Тэхён только ворочается в одеяле и несчастно вздыхает несколько раз. А потом все же распахивает глаза. — О, очнулся. И поворачивает голову. Чонгук примостился рядом у кровати с какой-то книжкой в руках. Если прищуриться, можно с трудом прочесть: «Как понять, что твой парень — идиот?» — на обложке. Нога закинута на ногу, под жопой какой-то слишком обычный пуфик, а лицо не выражает ничего, кроме вселенской скорби. Видимо, его парень все-таки идиот. Никаких чертей под ногами не наблюдается, только какой-то белый ковер, пара черных носков и все. Куда подевал свою свиту? Тэхён силится встать. — Я бы не советовал, — Чонгук облизывает кончик указательного пальца, манерно подцепляя страничку книги и переворачивая ее. — Для полного возвращения души в твое тело врач посоветовал соблюдать постельный режим, пить побольше горячего и жаропо-, — прокашливается. — И это, — кивает головой на тумбочку. Тэхён косится туда непонятливо, сонно моргая и пытаясь осознать, какого черта происходит. Глядит на блистеры с таблетками, стакан воды на этой же тумбочке, еще видит свой телефон и одежду. А он в чем?.. — Что это?..  — О, — Чонгук наконец отвлекается от книги, поднимая взгляд. Тот смешной какой-то, горящий, а уголки губ дрожат то ли нервно, то ли в попытке сдержать смех. — Рад, что ты спросил. Понимаешь ли, душу просто так в тело не вернешь, я же ее все-таки забрал, разом ее в тело пихнуть нельзя, поэтому пришлось ее переработать в таблетки, чтобы ты потихоньку восстанавливался. Бахнешь разом — словишь передоз и точно отлетишь душой в рай. Пару секунд смотрит на ошарашенного Тэхёна, чернея своим дьявольским взглядом, а потом все же не выдерживает. Прячет за книгой лицо и начинает трясти плечами. Тэхён не сразу понимает, что над ним просто смеются. Мышцы еще отвратительно склизкие, слабые, тело тяжелое, вдавливается в кровать, но в целом ощущения лучше, чем… э? Сколько вообще дней прошло? — Что смешного? Чонгук, вопреки надеждам, ржать не перестает.  Смеясь, откладывает книги на тумбу, пересаживается на кровать и склоняется ближе, опираясь ладонями по обе стороны от бедер Тэхёна. Становится как-то нервно.  И что он там высмотреть своим черным взглядом пытается? И какого хрена улыбается? — Да ничего, — Чонгук склоняет голову к плечу. — Ты просто приперся ко мне домой с температурой под сорок и свалился в обморок. Я, конечно, хотел, чтобы ты упал мне в руки, но явно не в таких обстоятельствах. Чего? Температурой? — У тебя, к слову, — тянет ладонь, прижимая ее тыльной стороной ко лбу заглючившего Тэхёна. — Лихорадка была. Какой-то вирус. Так температурил, что бредил. Про чертей все каких-то твердил. Пришлось врача вызывать. Твою. Мать. Тэхён не умеет краснеть, у него это не заложено в функции организма, но именно в этот момент чувствует, как все его лицо обдает жаром и явно не из-за температуры. Горят даже кончики ушей, что уж о щеках говорить? Остается надеяться, что они хотя бы не красные.  Рука Чонгука мягко скользит со лба ко скулам и почти невесомо растирает жар кончиками пальцев. — Прости, — смиренно выдыхает Тэхён. — Я идиот. — Да я уже понял, — расслабленное. — Сколько я… — морщит кончик носа, разрываясь между желанием все-таки уйти от прикосновения и одновременно вытянуть шею, позволив пальцам и дальше рисовать узоры на коже. — Был в отключке? Чонгук заправляет за уши растрепанные и примятые постелью кудри и ведь не брезгует совсем, а Тэхён явно сейчас выглядит во сто крат хуже, чем на той злосчастной вечеринке.  — Два дня, с редкими перерывами на поболтать про чертей.  Да твою… Прикрывает глаза, шумно выдыхая. — Мне и так неловко, прекрати издеваться, — практически умоляет. У Чонгука по губам ползет какая-то дьявольская улыбка, трогающая только уголки губ и плещущуюся в зрачках тьму. Горячее дыхание обжигает губы, и первый порыв — отшатнуться. Жаль, что сзади стенка. Тэхён стукается об нее затылком с тихим шипением. — Боишься, что действительно душу украду? — фыркает Чонгук. Боюсь, что отдам ее без колебаний. — Ты заразишься, — а язык мелет совсем другое. — Переживу, — шепотом в кожу. — Я и так весь извелся, пока ты в бреду требовал вернуть тебе душу. Уже передумал? Тэхён качает головой, глядя из-под ресниц. По телу идет знакомая дрожь, предвещающая, что его душу и правда сейчас внаглую стырят. Или вернут. Или что там Чонгук хочет сделать? Губы сами распахиваются, прижимаясь к слабой усмешке напротив, крадут вдох, мурашки бегут прямо от макушки, куда ложится ладонь и мягко перебирает пряди. И никакой страсти и искр, только шумные вдохи, выдохи, отвратительная слабость в теле от всего сразу, гром в груди, молнии и вспышки под плотно зажмуренными веками. Вязкое наслаждение, лаской объявшее сердце. Хорошо-хорошо. — Ты же и правда заразишься, — между вдохами и короткими поцелуями. Его вместо ответа затягивают в новый, и вопросы отпадают. И вообще, заболеет — сам будет виноват, главное, что Тэхён предупредил, а остальное — не его зона ответственности. Ладони сжимают в руках простынь, а потом все же отрываются, цепляются за плечи, сами несдержанно тянут ближе, и при свете дня это не кажется каким-то таинственным ритуалом. Чонгук, может, и не превращается из тыквы в заебаного студента, но все же на человека обычного похож больше. Только взгляд чернющий и улыбка на губах странная, не пугающая — завораживающая. — Мне в общагу надо вернуться, — почему-то шепотом. — У тебя температура еще не до конца спала, — выдыхает куда-то в висок. Это ничего страшного, главное, что ему черти больше не мерещатся. А чем скорее Тэхён вернется, тем скорее приведет себя в порядок, вылечится, а потом можно и на свидание. Поцелуи — это, конечно, хорошо. С Чонгуком — вообще прекрасно, но Тэхён вообще-то всегда относил себя к людям высоких нравов. И уж точно не к тем, кто сосется с кем попало на вечеринках. Возможно, именно это Чонгук и читает в его взгляде, со вздохом отстраняясь. — Я вызову тебе такси, — хмурится. — Возьмешь мою одежду. Старую потом верну. — Как? На него смотрят как на идиота, и книжка на столе вдруг отблескивает своей обложкой под лучами солнца. — У меня есть твой номер, — толкает язык в щеку Чонгук. — Хотел написать, но не успел. Ты сам пришел, — расплывается в довольной улыбке. Что ж, славно. Это значит, что не один Тэхён рассчитывал на что-то большее, чем поцелуи. Это не может не радовать, да? Так ведь? Он же не ошибается? Ему же не просто вернут одежду, чтобы отправить на все четыре стороны? Нога в ботинок вдевается как-то нервно, а голова все еще немного кружится, и непонятно от чего. То ли от Чонгука прямо перед лицом, то ли от не до конца отпустившего вируса, но все симптомы налицо: затрудненное дыхание, першение в горле, слабость, учащенное сердцебиение, жар... — Тэхён, — его еще и ловят за запястье прямо на выходе, заставляя сердце вновь совершить кульбит в груди. И глядят еще так по-черному внимательно, будто сейчас на сделку с дьяволом будут уламывать. — Не думай, что я просто по-приколу решил тебя поцеловать.  Ну вот, жар опаляет щеки еще больше. Голова склоняется в молчаливом кивке, а Чонгук все еще смотрит еще и как-то скептично, с прищуром, будто не верит, оттого и просит дальше: — Не думай вообще, — а то мало ли до чего додумается, да? — Выздоравливай, пожалуйста, без приключений. А потом… Странно слышать от дьявола фразу: «Выздоравливай, пожалуйста», — да? Тэхён даже смеется как-то нервно, а затем и вовсе замолкает, вскинув слегка прищуренный взгляд. — Потом что?.. Удивительно, но Чонгук не улыбается. Чернеет взглядом во мраке коридора, ширит зрачки, скользнув языком по поблескивающему в губе колечку, и пожимает плечами. — Увидишь. Увидишь. Ага.  Все, что видит Тэхён, когда возвращается в общагу, это разъяренное лицо Чимина, обещающее ему самую жестокую расправу, а потом подушки-подушки-подушки, простыни, градусник и гору таблеток, которую в него пичкают с завидным упорством, аж тошнит уже. Слабость в теле пропадает, но появляется каждый раз, когда мысль заходит в какое-то не то русло. Черное такое, вязкое, с поблескивающим колечком в губе и крошечной родинкой под той. Чонгук ему так и не написал. Ни через день, ни через два, ни даже через три, а на третий Тэхён вообще-то был уже настолько здоров, что хоть сейчас заключай новые контракты на душу. Возможно, просто Чонгук дочитал книгу до конца, понял, что Тэхён все-таки полнейший идиот, и решил от него окститься. Фу-фу, не надо ему таких, дайте нормального, душевного. На правах выданной справки Тэхён продолжает легально прогуливать университет, почти плюет в потолок от скуки, старается не думать, что его использовали в качестве поцелуйной давалки, хоть Тэхён и не был против от слова совсем. Еще бы столько поцелуев бы отдал, только заберите у него душу еще раз. И еще.  А если бы он не заболел и не приперся бы к Чонгуку, обвиняя его на чем свет стоит, тот бы ему в итоге написал, да? Или нет? Чимин в голове отвечает ему грубо и зарифмовано, Тэхён мысленно показывает ему фак, а потом соскребает себя с кровати, когда слышит несколько глухих ударов в дверь. Кого там нелегкая принесла? Дьявола по его- — Привет. -душу?.. Тэхён пару раз моргает, моментально прикладывая ладонь ко лбу. Вдруг бредит? Чонгук ухмыляется ему с порога, выглядывает из-за плеча еще так бесцеремонно, проверяя, нет ли в комнате еще кого, кто мог бы помешать. Чему только помешать? — Откуда ты... — Джин великодушно поделился номером комнаты, — потом Тэхёна еще бесцеремонно двигают в сторону, шагая внутрь комнаты. — У нас такие продажные друзья, ты знал? О, теперь знает. Тэхён все же заторможенно моргает, не совсем понимая свои чувства. Он типа рад? Вроде. Но вроде уже смирился, что его все же продинамили. Но было обидно. А сейчас хорошо. Снова аж душу в руки всучить хочется. — Я тебе вещи принес, — Чонгук выкладывает их на стол и ведет себя в целом так… так обычно, будто ничего и не было, будто они вообще просто знакомые, а Тэхён вот стоит и глотает воздух, раскрывая и закрывая рот, как рыба. — И еще одно предложение. — Какое? — щурится. Чонгук оборачивается. Сверкает слишком многообещающей улыбкой, нарушает тишину смешком, когда лезет в карман, а вытаскивает оттуда внезапно колоду карт. — Сыграем? — склоняет голову к плечу, поигрывая колодой в пальцах, и Тэхён прямо видит, как довольно расширяются зрачки его личного дьявола. — На сердце. Хочу твое себе. Предупреждаю: не факт, что верну. То есть Чонгук свое отдавать не собирается? Тэхён вообще-то тоже хочет выиграть. И тоже хочет себе сердце. И на свидание хочет. Много чего хочет, но вместо этого пока что просто смеется. Мажет ладонями по лицу, опираясь плечом о косяк двери. Слабость в теле уже кажется какой-то родной. Привычной. Возможно, с Чонгуком иначе и не будет. — Боюсь, оно уже почти твое, — фыркает. — Так что это нечестно. Ему улыбаются. Не усмехаются, не хмыкают, не смеются. Просто как-то мягко дергают уголками губ, довольно прикрывая глаза.  — Тогда я обещаю поддаваться.  По жизни поддаваться, как потом поймет Тэхён. Через долгие два, три года, когда его личный дьявол в очередной со вздохом сбросит все козыри в биту, специально оставив на руках одни шестерки, и повержено попрется в магазин за мороженым. Или что там Тэхён просил? Да неважно. Ему многое станет неважным, а Чонгук внезапно — важным. Весь, с его черными зрачками и арсеналом ухмылок на лице, вязью татуировок и добрым сердцем, тягучими поцелуями и совсем нежными улыбками. Но эти улыбки только для Тэхёна. Личные. Личный дьявол, ручной, можно сказать. Попроси его донести на руках, и тот ад заморозит, всех чертей выгонит, сгонит пламя с ладоней и донесет. Тэхён для него, возможно, спустит рай с небес на землю. Но это потом, через кучу свиданий и шуток про проданную душу и любовь с первого поцелуя. Она у них с Чонгуком, может, началась и неправильно, но придет куда надо, Тэхён уверен. Видит это в чернеющей тьме в зрачках напротив. — Ну что? Сыграем? Убедится в этом всем позже.  А сейчас доверится интуиции. — Сыграем. И сердцу.