Конфлюэнция

Когда утро начинается с кофейных разводов на потёртом столе, день продолжается чернильными кляксами на скомканных чертежах и заканчивается не отстирывающимся кроваво-винным пятном на рукаве рубашки, Кавех перестаёт чувствовать ту грань, где заканчивается холст и начинается его рука. Всё по заученному сценарию, как у руинного механизма, забывшего для чего он был предназначен, но продолжающего безукоризненно выполнять свою задачу. Всё по круговороту со ставшим почти родным, терпким послевкусием предыдущего дня. Дорога жизни становилась больше схожей с замкнутым циклом Сабзеруза, нежели с вымощенной «благими намерениями» кирпичной тропинкой, ведущей прямиком к Селестии. Потребность была – слиться, стать единым целым с тем, что созидаешь, настолько, что больше не чувствовать себя цельным без ощущения куска бумаги в руке. И потому что знаешь, что не сможешь уже забросить это, и что пути назад нет и не было никогда, также как и выбора иного, ведь искусство – единственное, что делает тебя полезным и хоть малейше значимым в этом огромном мире, где в конце концов ты всё равно останешься щепоткой пыли среди пылающих звёзд. Настолько един, что также как и картину его будут видеть: кто не воспримет всерьёз, ведь досуг это для бездельников и простофиль, и лишь узким своим мышлением станут отрицать эту весомость, кто будет интерпретировать как сам хочет понимать, привяжет к какому-нибудь глупому прозвищу и живи со скапливающимися вокруг, прилипающими как грязь к ботинкам, слухами да анахронизмами, кто прозовёт бредом сумасшедшего, кто вовсе проигнорирует, что для творца, может, даже и хуже любой критики. Но в конце концов всё, что создаётся, так и заканчивает, потерявши первоначальный смысл, стёртый за годами чужих мнений и ярлыков. И ты уже сам становишься сплошной спекуляцией, давно далёкой от правды. Не будет творцу упокоения до тех пор, пока его душа зарыта под останками Алькасар-сарая. Те надежды, засыпанные павшим дворцом, оставшиеся вместе с настоящим Кавехом, там, под землей, с течением времени деформирующиеся, сплетающиеся с той мараной, погубившей как сам магнум опус, так и пришедшей за самим архитектором вслед. Так и вены, обрамлённые лианами разногласий, погребённая в руинах жажда к жизни, засыпанное жестокими песками Дешрета, стремление к откровенности. Всё это было уже не правдой. То, что могли видеть люди – реконструкция того, что раньше было Кавехом. Искусство было как спасательным кругом, так и тем же якорем, что тебя потопит. Меч, который, обороняясь от нападков снаружи, ты ненароком всаживаешь себе же в печень. Больше не было ни холста, ни Кавеха, ни начала, ни конца, был лишь этот симбиоз. Конфлюэнция, в которой были потеряны все черты первоначального владельца. И не будет творцу упокоения до тех пор, пока он един с тем, что создаёт.