Journalist 274: Echos der Zeit

1974 год Южная Корея, Чолла-Пукто, Деревня Пёнхан.       Удивительно спокойное и тихое утро. Минхао проснулся ещё до рассвета и провёл свободное перед рабочим днём время, сидя у окна с чашкой травяного чая в руках.       Голова казалась тяжёлой, но после половины горячего и ароматного напитка стало легче. Он неторопливо оделся, размышляя обо всём, кроме происходящего в Пёнхане и доме, где работал. Мыслей об этом и так было слишком много, а утро хотелось начать более спокойно.       Покинув свою комнату, он осмотрел этаж, подмечая, где следовало навести порядок. Постучав, тихо заглянул в комнаты молодых дочерей господина, проверяя, спят ли они. Господина Тэхёна в комнате не оказалось, как и его друга — Минхао упустил из виду момент, когда они исчезли.       Госпожа Джэрин одарила Минхао тоскливым молчанием и пустым взглядом, устремлённым на строки книги в руках. Он решил, что следует принести ей чай и что-нибудь сладкое, чтобы хоть немного приободрить. Оказавшись в коридоре, он нерешительно постучал в комнату госпожи Ынбёль и, не услышав ответа, зашёл внутрь.       Даже стены комнаты, некогда цветущей, словно прекрасный цветок в лучах солнца, госпожи воняли болезнью, гнилью и даже смертью. В последние дни госпожа всё больше спала, у неё начали выпадать волосы, что пока удавалось скрывать, а вес продолжал стремительно снижаться. Сейчас она могла есть только с помощью двух девушек: одна помогала ей сидеть, придерживая за плечи, другая кормила, в то время как дворецкий наблюдал, кусая кончик языка и стыдливо опуская взгляд.       Ему было больно смотреть на госпожу такой. Он не хотел запоминать её болезненно уродливой. А ещё... он старался не смотреть на неё вовсе — чтобы не думать.       До этого госпожа Ынбёль угасала постепенно. Минхао видел, как болезнь медленно прогрессировала, истощала, поглощала жизнь. Он никогда не знал, чем болела госпожа, и не имел права требовать ответов. Однако это действительно походило на болезнь. Но всё резко ухудшилось: буквально за несколько дней госпожа превратилась из женщины, которой было тяжело передвигаться, но не невозможно, в лежащее пластом тело.       Ему казалось, что госпожу Ынбёль отравили...       Минхао одёрнул себя, закрыл глаза ладонью и сдавил виски пальцами, причиняя себе несильную, но ощутимую боль. Невозможно, чтобы в этом доме был убийца... Особенно убийца госпожи... светлой госпожи Ынбёль.       Дворецкий направился к двери, оставляя свои неуместные и гадкие подозрения наедине с запахом надвигающейся кончины — последней надежды для каждого в этом доме.       Затем начались будничные дела, которые он выполнял уже на автомате. Раздав всем необходимые указания, он зашёл на кухню, попросил приготовить чай и выложить на тарелку несколько жареных печений из пшеничной муки, кунжутного масла, мёда и корицы. Сам в это время нарезал яблоко дольками под неодобрительный взгляд повара.       Главного по кухне на месте не оказалось — сказали, что уехал на закупку лично, так как в прошлый раз не все продукты прибыли в должном качестве. Минхао лишь кивнул, предпочитая молчать. Когда всё было готово, он с подносом в руках ушёл к госпоже Джэрин.       Он поставил поднос на маленький столик рядом с креслом, где она сидела, после чего остался стоять рядом — чуть поодаль.       Спустя время госпожа, отложив книгу, посмотрела на Минхао раздражённо.       — Что тебя беспокоит? — спросила она неожиданно ласково и бережно.       — Лишь то, что вы в последнее время плохо едите, госпожа, — поклонившись.       — Я не больна, если ты об этом, — дворецкий хотел было ответить, но её голос прервал его. — Но вы все — да. Каждый, кого я встречаю в Пёнхане, болен, и лекарства от этой проказы нет.       — Прошу простить, я не совсем понимаю...       — Брось, Минхао. Твоя участь не лучше моей, — закинув ногу на ногу, она поправила подол длинной юбки. — Мы наблюдаем, но зачастую бездействуем.       — У меня связаны руки, — одними губами.       — Мои племянники, брат, каждый, бродящий по этим коридорам — часть, и даже ты... все поражены жестокостью болезни по имени убийство. Я уже давно в трауре. Он закончится с моей собственной смертью.       Пак смотрел на неё безмолвно несколько мгновений, а затем пришёл в себя и сказал:       — Что вы такое говорите, госпожа... Вы проживёте ещё долгую, очень долгую жизнь.       — Это меня и пугает.       Минхао вновь замолчал, а госпожа Джэрин, поблагодарив за чай и печенье, взяла чашку в руки, положив книгу на колени, чтобы продолжить чтение.       За окном громко хлопнула калитка, и дворецкий сделал несколько шагов в сторону, чтобы посмотреть, что стало причиной шума. Это оказался конюх, который по причине болезни не должен был находиться в резиденции. Возможно, произошло нечто серьёзное, и дабы предотвратить случайное заражение других членов персонала, Пак должен был как можно скорее уладить ситуацию.       — Я вам нужен, госпожа? — поинтересовался Минхо и в ответ увидел отрицательное покачивание головой. — В таком случае я вас оставлю. Надеюсь, сегодня мне выпадет удовольствие наблюдать за вами на террасе.       — Обязательно.       Дворецкий вышел из комнаты и резко остановился, когда из соседней выбежала госпожа Исыль. Она с улыбкой помчалась вниз, что только усилило вопросы. Госпожа Ханыль всё ещё спала: дверь была закрыта, за ней царила тишина. Зато её старшая сестра Тухи, как и средняя, уже покинула комнату, держа в руках книгу, украденную ради неё Минхао, чтобы обратиться к нему.       — Вы свободны? — неуверенно спросила она.       — Откровенно говоря, я спешу. Однако минутка для вас всегда найдётся.       Госпожа Тухи закусила губу и убрала книгу за спину, опустив голову, будто собиралась признаться в чём-то ужасном.       — Что ж, в другой раз, верно? — сдержанно улыбнулась она, вскинув подбородок и вернув себе привычный вид.       — Что-то случилось? — чуть тише спросил Минхао. — Вы можете мне доверять, юная госпожа.       — Я всего лишь хотела задать вопрос, но поняла, что должна разобраться с этим сама.       Более очевидной лжи дворецкий не слышал прежде, но настаивать не стал. Он склонил голову в жесте понимания. Старшая дочь Ким вернулась в комнату, плотно закрыв за собой дверь, а Минхао спустился на первый этаж. Пройдя по коридорам, он вышел на заднюю террасу, находившуюся у конюшни.       Чанми стоял рядом с госпожой Исыль, чьё лицо заливалось краской до самых корней волос. Она бережно коснулась его плеча и, опустив взгляд, отвернулась. Минхао, замерев на ступенях, на мгновение опешил, разинув от возмущения рот, но быстро взял себя в руки.       Он не хотел смущать Исыль ещё сильнее, потому тихо поднялся по двум ступеням, зашёл в дом и громко произнёс, хлопнув в ладони:       — Почему комната для чаепитий до сих пор не убрана?       Через маленькое окошко он наблюдал, как госпожа Исыль бросилась к дереву и, опустившись на колени, стала изображать отстранённую занятость. Только тогда Минхао вновь вышел наружу и подошёл к конюху, сложив руки за спиной и одарив его снисходительной улыбкой.       — Господин Пак, — поклонился Чанми.       — Что вы тут делаете? Болезнь отступила за столь короткий срок?       — Безусловно! — радостно воскликнул он. — Я лечился по семейным рецептам и готов вернуться к обязанностям. Только вот лошадей нет.       Минхао быстро взглянул на конюшню, без особого желания улыбнулся и кивнул.       — Всё верно. Но они скоро вернутся, и тогда я надеюсь, что Киари и Бадд найдут чистые стойла и свежую еду.       — Понял, — поклонившись, ответил конюх и, развернувшись, зашагал в конюшню, украдкой взглянув на Исыль.       Дворецкий проследил за его взглядом, крепче сжал челюсть и, сделав глубокий вдох, подошёл к средней дочери Ким. Он заслонил её от вида на конюшню, кратко поклонился и произнёс:       — Признаться честно, я бы с радостью посидел рядом с вами, но работа не ждёт.       — Порой я мечтаю занять ваше место и немного поработать, — рассмеялась она. — Безделие утомляет.       — Пожалуй... — пробормотал он, подбирая слова.       — Не могли бы вы принести мне книгу?       — Какую, госпожа?       — На ваш вкус.       Минхао развернулся, отошёл к конюшне, проверил работника и медленно направился к входу в резиденцию. В этот момент оттуда выскочила одна из горничных. Почти падая, она закричала на весь двор:       — Помогите, помогите, господин Пак! Господин Ким избивает нашу госпожу!       Невозможно. Это было первым и единственным, что возникло в его мыслях. Просто невозможно!       Он сорвался с места и бросился через весь дом на крик госпожи Тухи, умолявшей отца остановиться. Минхао не знал, что ему делать или говорить. Он лишь надеялся помочь — и сохранить после этого работу.       Проталкиваясь сквозь толпу горничных и поваров, он громко приказывал всем уйти, повторяя одно и то же раз за разом. Но когда перед его глазами предстал господин Джэюн, тащивший за волосы собственную дочь к лестнице, Минхао застыл. Ступор, оцепенение и всепоглощающий ужас охватили его от жестокости происходящего.       На полу были капли крови. Госпожа Тухи едва поднялась, как её снова дернули за волосы, заставив упасть на колени.       Дворецкий подбежал к господину Киму, схватил его за плечо и слишком громко попросил:       — Остановитесь, что же вы творите, господин? Это же ваша дочь… Какой позор, — уже прошептал он.       — Вон! А не то я тебя вышвырну отсюда! — прогремел господин Джэюн.       Минхао уже собирался ответить, когда по лестнице поднялась госпожа Джэрин, всё же покинувшая свою комнату. Она грубо оттолкнула девушку, стоявшую в стороне со слезами на глазах, и подбежала к брату. Госпожа отвесила ему звонкую пощёчину, в ответ получив удар — гораздо сильнее.       С окровавленными губами она упала на пол и, широко распахнув глаза, закричала:       — Да поступят с тобой так, как ты обращаешься со своими детьми! Не сыскать тебе покоя с этого дня!       Госпожа Тухи зарыдала, вцепившись руками в штанину отца. Минхао присел рядом с госпожой Джэрин и снова приказал всем вернуться к работе. А глава семьи, ослеплённый яростью, потащил дочь дальше.       — Останови его, — вцепившись в рукав дворецкого, бормотала старшая госпожа. — Останови его, Минхао, — перешла на шёпот. — А если понадобится — убей. Но останови...       — Что вы такое говорите?.. — заикнулся он.       — Она ведь моя кровь… Останови его, прошу. Я умоляю тебя.       — Помогите госпоже попасть в свою комнату, — поднявшись, приказал Минхао, глянув на всё ещё стоящую прислугу.       — Нет, — заявила она, затем встала и высоко подняла голову, игнорируя кровь, стекавшую по подбородку.       Дворецкий побежал за господином Джэюном, который уже успел притащить дочь в свой кабинет. Он юркнул в помещение и закрыл за собой дверь. Встав между стоявшей на коленях госпожой Тухи и находившимся в нескольких шагах от неё у стола господином Кимом, дворецкий предпринял очередную попытку остановить леденящие кровь события.       — Прошу вас...       — Ты дал ей книгу, — посмотрев через плечо, обвинил он. — Кто дал тебе право?!       — Я... — стушевался Минхао, начав ещё сильнее нервничать. — Я лишь хотел...       — Кем ты себя возомнил? — уже повернувшись, произнёс он с жестокостью в голосе и ядом, лишавшим смелости, передающимся по воздуху. — Считаешь себя тем, кто имеет право хотеть чего-то? Ты — обслуживающий персонал, не забывайся!       — Прошу вас, господин, — чуть ли не промямлил дворецкий, а на него смотрели словно на мусор, недостойный даже дышать одним воздухом с этим человеком.       Глаза господина Джэюна переместились за спину Минхао, и тот толкнул дворецкого в плечо, убирая с пути. Пак, как тряпичная кукла, отлетел в сторону, чуть не запутавшись в собственных ногах. Он открыл рот, чтобы вновь попросить, но его заткнули.       — Услышу хоть слово — и обвиню тебя в причастности к убийствам. Понятно?       — Что? — не веря собственным ушам.       Было ли в его сердце место для очередного разочарования? Пожалуй, нет. Однако сейчас ему хотелось искоренить в себе любые чувства, чтобы они не разрывали всё внутри на мелкие кусочки, превращая в кашу из тревожной ненависти к собственной беспомощности и ничтожности.       Он попятился и замер, лишь наблюдая и слушая.       Господин Джэюн смотрел на свою плачущую дочь и всё сильнее распалялся. Похоже, всё было связано с более ранним разговором, когда госпожа Тухи пыталась поговорить с Минхао — и однозначно тема оказалась важнее, чем казалась на первый взгляд.       Глава семьи не произнёс ни слова — он лишь смотрел на неё презрительно и порой делал глубокие вдохи. Наконец он поднял её, сжав руку у локтя, и их взгляды встретились. В одном — паника и сильнейший страх, в другом — лишь жестокость.       Минхао увидел её разбитый нос, синяки под глазами и лопнувшую губу. Госпожа Тухи дрожала и едва держалась на ногах, кусая себя за рану, вызывая очередной прилив крови.       — Я никому не скажу, отец, — наконец выдавила она. — Я буду молчать... клянусь.       — Почему это ты говоришь без разрешения? — пугающе спокойно отозвался он. — Я запретил брать книгу. Ты нарушила мой запрет, а значит, заслуживаешь наказания.       — Гос... — хотел было возразить Минхао, но покорно опустил голову, когда на него обрушился пугающий взгляд.       — Руки вперёд, — приказал господин Ким.       Минхао отвернулся к рабочему столу, чтобы не видеть происходящего. Его взгляд зацепился за бумаги на столе, и он успел прочесть лишь несколько слов, написанных крупным шрифтом: Страхование. Кредит. Выплаты.       Он знал, что должен остановить происходящее. Знал — но не мог. Его губы дрожали, а руки предательски сжались в кулаки, но он лишь смотрел на разбросанные по столу бумаги, будто искал в них оправдание своей трусости, пытаясь прочитать что-то важное, чтобы быть хоть немного полезным.       А затем дворецкого выгнали, велев больше не попадаться на глаза. Стоя за дверью, Минхао слышал болезненные вопли юной госпожи, которые всё не прекращались.       Пак спустился по лестнице и замер напротив приоткрытой двери комнаты господина Чонгука из-за очередного крика. 2024       Два дня им потребовалось, чтобы перенести все документы, газеты и библии, разбросанные не только в спальне Тэхёна, но и по всему дому, в пустую комнату, которую — не без споров — выбрали рабочей.       С самого утра они читали и перечитывали: Хосок рылся в бумагах Ким Джэюна, Юнги — в тех же, только более личных. Затем они поменялись, а после Мин и вовсе ушёл без предупреждения и лишних слов. С тех пор прошло полтора часа.       Хосок не торопился искать пропавшего напарника — даже находясь в одной комнате, они мало общались, откровенно говоря. Возможно, Чон просто не замечал попыток заговорить, потому что только-только дорвался до чего-то стоящего и полезного! В нём бурлил интерес, предвкушение и уверенность, что теперь дело пойдёт намного быстрее.       С таким настроем даже Мин уже не казался такой занозой в заднице — хоть и весьма привлекательной. Был бы он потеплее да помягче в своём характере, может, за всеми шутками Хосок скрывал бы и что-то настоящее. Но хозяин этого дома терпел компанию Чона ради общего дела и потому, что тот в этой деревне был самым адекватным.       Впрочем... Юнги сократил персонал: выгнал поваров, половину уборщиц и садовников. В доме осталось три человека, исключая Пака и двух новоявленных детективов, работающих в пустой и очень загадочной комнате. Быть может, всё дело было в том, что Мин понял, насколько Хосоку некомфортно, и пошёл ему навстречу.       Чон тряхнул головой, вырывая себя из мыслей, и огляделся, отложив тетрадь с расписанием на день уже покойного господина Кима. В самом центре комнаты стоял круглый стол с двумя стульями, у окна — кресло, рядом с которым находился ещё один стул, а остальное пространство было заставлено книгами, записями, тетрадями и учебниками каждого члена семьи. Даже книга по экономике — идентичный экземпляр которой, по словам Мин Юнги, был у него — отыскалась в этом мусоре, где ещё предстояло найти золотые крупицы информации.       В закрытую дверь постучали, и Хосок, нахмурившись, поднялся с места, чтобы открыть. Юнги зашёл в помещение, кивнул на стол и сказал:       — Освободи место.       Бибимбап, острый суп с кимчи, тофу и свининой, маринованная редька, бобы и салат из огурцов — всё это в двух порциях Мин непонятным образом донёс до комнаты на одном подносе и расставил на стол, после того как Чон освободил его.       — Guten Appetit, — сказал он, беря в руки палочки.       Хосок ещё какое-то время стоял в ступоре, а затем опустился на стул и тоже приступил к еде.       — Gleichfalls, — ответил Чон.       Стоило признать: Мин Юнги готовил просто потрясающе. Ничего лишнего, в меру острое — золотая середина в вопросе приправ. Хосок либо был слишком голоден, либо вместе со стряпнёй Юнги чуть не проглотил собственный язык.       Мин ел в тишине, а когда стол наполовину опустел, сложил руки на груди и принялся наблюдать за тем, как жуёт Хосок. Откровенно говоря, не самое приятное чувство — складывалось впечатление, будто Чон делал что-то противозаконное, настолько пристально на него смотрели чужие глаза.       — Может, обсудим? — прожевав салат, предложил Хосок.       — Что именно? — спокойно и даже немного отстранённо.       Взгляд этого человека был красноречивее любых слов.       — Всё.       — Я не нашёл много интересного, — наконец посмотрел в сторону. — Он писал, что Тэхён уходил по ночам, записывал время, когда тот покидал дом и когда возвращался. Было письмо в конверте без получателя, в котором хранилась неотправленная просьба ускорить свадьбу и обсуждалась возможность переезда молодожёнов.       — Чья свадьба?       — Судя по другому письму — Тэхёна. Но помолвка была расторгнута ещё до того, как молодые встретились. Из-за этого первое письмо не было отправлено.       И глаза вернулись к Чону. Вот и еда уже не казалась настолько вкусной.       — Похоже, я постарался лучше, — защитная реакция на внезапный дискомфорт.       — Правда? — усмехнулся Юнги, и Хосок закачал головой.       — Семья Ким была по уши в долгах. Я нашёл несколько бумаг от банков — и это огромные суммы даже по нынешним меркам. У всех членов семьи было страхование жизни, и в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом Ким Джэюн получил три выплаты: за жену, дочь и сына. Но крайнюю через год потребовали вернуть — из-за отсутствия доказательств смерти, — Чон нахмурился и посмотрел на бумаги, которые недавно перебирал. — Не уверен, что это вообще было нормальным. Они ведь сделали выплату — значит, доказательства должны были быть.       Юнги наклонился и достал из одной тетради сложенный листок.       — К слову, о жене, — привлекая внимание собеседника. — Господин Ким, мне сложно назвать причину ухудшения здоровья вашей супруги, — читал он с интонацией, будто сдавал экзамен. — Было бы легче, если бы я располагал информацией о болезни, которая терзает госпожу Ким. Я хотел бы приехать ещё раз, ведь в прошлый раз пришлось в спешке завершить осмотр. Передавайте наилучшие пожелания госпоже Ким Джэрин и не стесняйтесь обращаться ко мне в любое время.       — Ну болела она и...? — подперев голову, спросил Чон.       — Я думаю, что он мог отравить свою жену.       — Wow, ich dachte, jeder in deiner Familie wäre ein Engel.       — Я не говорил, что господин Ким убил тех девушек.       — Убийство членов семьи — это другое. Могу понять.       Юнги поджал губы, и Чон понял, что перегнул.       — Мне стоит пересмотреть своё решение сотрудничать с газетными крысами, — холодно озвучил мысль.       — Ладно, прости, впредь я буду нежен, — и подмигнул.       — Суть в том, — Юнги закатил глаза, но не ушёл — ещё не всё потеряно, — что брат моей бабушки был не лучшим человеком, о чём писал и Тэхён. — Чон кивнул: про записи предполагаемого убийцы он уже знал. — Он мог отравить жену ради денег. Но я впервые слышу про долги.       — Не можешь спросить у кого-то из своей семьи? — попытался Хосок и к удивлению услышал:       — Да, я узнаю всё у отца.       — Невероятно.       — Что?       — So viel Zeit habe ich vergeblich verschwendet, nur damit der Prinz auf dem weißen Pferd sich plötzlich herablässt und mir hilft, in nur einem Tag alles herauszufinden.       — Возможно, я повторюсь, однако тебя слишком задевает моё положение.       — Ах, я почти влюбился, но ты опять стал лягушкой, — недовольно цыкнул.       — Вернёмся к работе, — равнодушно сказал Юнги и поднялся из-за стола.       — Отнесу посуду сам, как раз и нужду справлю.       — Я не нуждался в этой информации.       — Видишь, некоторые делятся сокровенным по доброте душевной и без всяких бумажек. 1974        Чонгук вышел из своей комнаты в свежей одежде, хоть и был до предела уставшим. Ночь выдалась бессонной, тревожной и болезненной, а с рассветом стало лишь хуже — к моменту прибытия в резиденцию Чонгук хотел просто лечь спать и проснуться через несколько лет.       Однако в доме было тихо и безлюдно. Он не встретил Минхао, во дворе не оказалось садовников, лишь тревожный конюх с опаской перехватил у хозяев их лошадей и поспешил запереться в конюшне. Причём действительно запереться — Чонгук услышал, как щёлкнул замок.       Тэхён, встретивший у ворот Хансоля, убедившись, что Киари в надёжных руках, а Чонгук не собирается с ним разговаривать в ближайшее время, ушёл к своему новому близкому знакомому.       Он спустился по лестнице, услышал тихие разговоры из одной комнатушки и, заглянув внутрь через приоткрытую дверь, застал всех горничных, сидящих друг рядом с другом. Одни ёрзали на стульях, другие опустились на пол, сжимая одежду, прижимая руки к груди и покусывая пальцы; кто-то из них ходил по комнате, словно желая уйти.       У Чонгука сложилось впечатление, что девушкам запретили покидать помещение. С одной из них он встретился взглядом — та схватилась за руку соседки и судорожно прошептала:       — Они вернулись, господин Ким в резиденции.       — Почему вы не закрыли? — недовольно спросила другая девушка, и, судя по всему, именно она захлопнула дверь прямо перед носом Чонгука.       Он отпрянул, выгнув бровь, не понимая, что произошло секунду назад. Пройдясь к окну, он попытался разглядеть Тэхёна, но, увидев лишь пустоту, отправился искать дворецкого, чтобы узнать у него хоть что-то.       Чонгук боялся даже предположить, что могло произойти, но из-за этого дом опустел, превратившись в место из жутких историй о призраках и демонах. Светило яркое солнце, но лучи, проникавшие в комнаты через окна, казались тусклыми и вселяли тревогу.       Он пошёл по коридору, прислушиваясь к тишине и обращая внимание на, казалось бы, стерильную чистоту. На нижнем этаже полы в некоторых местах ещё оставались влажными, и Чонгук не заметил этого, когда поднимался, чтобы переодеться. Остановившись рядом с дверью на кухню, он посмотрел на ручку, пытаясь понять, даст ли хаотичный и разговорчивый господин Ёнсу хотя бы крупицу правдивой информации. Решив, что повар — более надёжный вариант, чем дворецкий, с которым отношения и без того были ужасными, Чонгук открыл дверь.       Все повара стояли молча вокруг самого большого стола. На высоких стульях сидели господин Ёнсу и Минхао, устремив взгляды вперёд. Каждый, кто находился на кухне, повернул голову к Чонгуку, застывшему в проходе, и дворецкий, поднявшись на ноги, волнительно спросил:       — Господин Тэхён тоже тут?       — Нет, — кратко ответил Чонгук.       Осмотрев присутствующих, чьи белые одежды больше не были похожи на форму поваров, а скорее напоминали траурный наряд, он обратил внимание на окно, за которым, сжавшись клубочком, сидела Исыль. Чонгук не видел её, когда был у конюшни, возможно, тогда её там и не было, однако теперь средняя дочь семьи Ким вытирала слёзы, глядя на окна верхнего этажа.       Минхао проследил за его взглядом и, решив сохранять молчание, сел, сложив руки на коленях.       — Мне кто-то объяснит, что происходит? — спросил Чонгук, закрывая за собой дверь.       — Ой, беда, господин Чонгук! — резко крикнул повар. — Такая беда...       Минхао цыкнул, и господин Ёнсу притих.       — Никто толком не знает, что произошло, — спокойно сказал дворецкий. — Господин Ким зол, и под горячую руку попала госпожа Тухи. Сейчас мы ждём, пока его настроение станет более... благосклонным.       — Что значит попала под горячую руку? — отказывался верить в очевидное Чонгук.       Минхао поджал губы, опустил голову и отвёл взгляд, будто сдерживая слёзы, что вогнало Чонгука в ещё большее непонимание.       — Он сильно поколотил её, — тихо проговорил господин Ёнсу. — Как бы шрамы не остались.       — И нам запретили выходить из комнат, — добавил один из поваров. — Пока господин Ким не решит, что мы можем вернуться к своим обязанностям.       Чонгук не понимал или не хотел понимать. Он всё ещё пытался осмыслить, что значит «Ким Джэюн избил свою дочь». Как это вообще возможно? В каких обстоятельствах это могло произойти? На добавление от одного из подручных он выдохнул:       — Что?       — Не хочет никого видеть, — объяснил Минхао. — Вам тоже следует оставаться тут.       — Я найду Тэхёна, — сказал Чонгук, вновь взявшись за ручку и развернувшись на пятках. — Не знаю, зачем он вам, но если пострадала его сестра — Тэхён должен знать.       — Не дайте ему совершить ошибку, — сказал вслед дворецкий, и Чонгук покинул кухню.       Прижавшись спиной к стене, он выдохнул, закрыв лицо руками.       Усталость — дикая, всепоглощающая усталость — и страх. Вот что он чувствовал. Каждый день происходило что-то новое: кого-то убивали или избивали, и все вокруг просто опускали головы, предпочитая молчать и подчиняться словам вышестоящих. Чонгук был таким же, и от этого его тошнило.       Проклятое место — вся эта деревня гнила изнутри. Каждый новый закат и рассвет становились свидетелями очередной стадии разложения общества Пёнхана. Чонгуку хотелось бежать сломя голову, спастись от проказы, он был готов согласиться на любые условия, лишь бы убраться из Пёнхана как можно дальше. Но... его съедала жалость.       Впрочем, может, это вновь волнение проснулось в нём после проведённой с Тэхёном тихой ночи? Возможно, это был страх за его жизнь. Вечный вопрос, не имеющий точного ответа: должен ли Чонгук остаться с Тэхёном после всего, что уже произошло? После того, как семья Ким с ним обошлась?       Забавно, ведь, по сути, выбирать Чону нужно было не между побегом и Тэхёном, а между жизнью под крылом господина Ким Джэюна и точно таким же существованием, но под опекой его сестры.       Он сжал пальцами переносицу и заставил себя сделать несколько шагов, после чего побежал. Кима долго искать не пришлось — он оказался прямо за воротами. Прежде чем побеспокоить его диалог с Хансолем, Чонгук услышал:       — Я спросил у кого мог, и тишина, но...       — Что "но"? — спросил Тэхён.       — Может, это правда Джэёп?       Чон толкнул железную дверь, и оба замолчали. Ким, увидев, кто их беспокоил, тут же приблизился.       — Говорят, твой отец избил Тухи, — максимально тихо прошептал он.       Тэхён без слов сорвался с места и направился в дом, а Чон смотрел на Хансоля, кусая себя за нижнюю губу. Ему не нравилось всё происходящее между ними, это вызывало тревогу и смятение.       — Чего тебе? — спросил Хансоль, касаясь пальцами переносицы. — Опять кулаками махать будешь?       — Помогаешь ему узнать, кто убийца?       — Так мёртв он уже, Чонгук. Тебе ли не знать.       — Неважный ты помощник.       — Ха! Уж лучше твоего отца, работник года прям. Раньше кур крали, а теперь людей убивают.       — Так мёртв убийца, не ты ли сказал?       — И то верно, — с хитрым прищуром пробормотал он. — Значит, теперь всё будет спокойно?       Хансоль спросил так, словно Чонгук знал ответ наверняка. В его тоне чувствовалось обвинение, и Чон из-за этого опешил. Обвинение Чонгука в убийстве — это было за гранью логики, все знали, что это невозможно.       — Иди отсюда, Хансоль. Тэхён сегодня больше не покинет резиденцию.       — Ты ему теперь не только приятель, но и секретарь? — огрызнулся он, но отступил, побаиваясь.       Чонгук в ответ промолчал, зашёл на территорию резиденции и плотно закрыл железную дверь, после чего направился в дом, где уже слышалась суета жизни.       Когда он зашёл, Тэхён вместе с Минхао проходил мимо, направляясь в маленькую каморку, где когда-то ночевала нянька. Там, судя по всему, спряталась Тухи. Он не слышал, завязался ли разговор между дворецким и младшим господином, но у самой двери Ким резко повернулся к Минхао, ткнул пальцем ему в грудь и процедил:       — Как ты допустил это?       Чонгук стал свидетелем этой сцены лишь потому, что последовал за ними по коридору. Он снова оказался очевидцем того, что не должно было его касаться.       Тэхён говорил тихо, но в его голосе звучало явное обвинение и злость на отца, которую вынужден был принять Минхао.       — Что я мог сделать, господин?       Ответа не последовало, но свою порцию внимания получил Чонгук.       — Ты не войдёшь в эту дверь, — затем, помедлив, добавил: — Никто не увидит её в таком состоянии, и убереги Господь того, кто посмеет рассказать об этом позоре другим. Ничего не было, сестра больна — и не более.       Чонгук не понял, как ему следовало реагировать на услышанное. Пожалуй, подошло бы сочувственное молчание и тихое отступление. Тэхён зашёл в комнатушку, а Минхао остался на месте, потерянно глядя на закрывшуюся дверь.       Внезапно по щеке дворецкого покатилась слеза, и он опустил голову. Казалось, он задержал дыхание, задыхаясь от чувств, переполнявших его. Чонгук никогда не видел этого человека настолько уязвлённым и слабым, дрожащим и виновато сутулившимся. Всё, что происходило между ними ранее, отделилось каменной стеной сострадания.       Сейчас Чонгук наблюдал за сильным человеком, который лишил себя личности, чтобы таким казаться. Вечно спокойный, хладнокровный и рассудительный наблюдатель, манипулировавший ситуацией ради выгоды... Нет, Чонгук одёрнул себя: он понял, что долгое время Минхао лишь пытался сглаживать углы, но это место сломало и его.       — Я правда ничего не мог сделать, — прошептал он дрожащим голосом. — Я не могу потерять... не могу. Это место — всё, что у меня есть.       — В этом нет вашей вины, господин Пак, — потерянно ответил Чонгук.       — Есть. 2024       Чимин зашёл в маленькую и старенькую комнату, в которой любил спать в детстве — из-за окна прямо напротив кровати и близости к кухне. Сейчас он редко бывал там, но сегодня был особенный день — ему предстояло отправиться на могилу отца.       Он отказывался признавать, но обида на господина Мина зародилась в сердце. Пак не понимал и даже не пытался оправдать решение помочь журналисту достать то, что давным-давно было похоронено под пеплом прошлого. Возможно, дело было в том, что Мин Юнги не жил здесь, не видел, как единственный близкий человек был озабочен оправданием убийцы, не чувствовал того, что терзал Чимина и каждого, кого коснулись прошлые убийства.       Дворецкий просто хотел, чтобы всё закончилось, чтобы имя мёртвого человека больше никогда не омрачало его жизнь. Его внутренняя злость на Ким Тэхёна возросла настолько, что, несмотря на обещание отцу, он подумывал избавиться от лошадей — как от очередного напоминания о всех попытках заполучить внимание того, кто до конца своих дней хранил чужие тайны, вспоминал мёртвых при любой возможности, игнорировал собственного сына и довольно быстро забыл о смерти жены.       Пак стремился уничтожить любое воспоминание и упоминание о Тэхёне, стереть в прах каждую вещь, принадлежавшую ему. Он надеялся, что господин Мин оценит его откровенность, узнает то, что его интересовало, и вернётся в свой дом, прогнав Чон Хосока, но они объединились.       Чимин не хотел помогать, но был обязан передать в чужие руки всё, что принадлежало покойным господам. Однако кое-что никто не мог заполучить — это была собственность семьи Пак.       Он подошёл к старому диванчику, который уже несколько лет заменял кровать, отодвинул его и нащупал нужную дощечку. Подняв её, достал большой конверт, вернул мебель на место и сел на скрипучий диван.       Внутри конверта лежали несколько писем, которые через час должны были быть уничтожены вместе с воспоминаниями. Достав бумагу разных лет, Чимин решил перечитать эти строки ещё раз, чтобы убедиться: отец любил прошлое больше, чем следовало.

21.07.1975

Уважаемый господин Пак,

я, как и обещал, стараюсь держать с вами связь. Переезд всё ещё даётся мне тяжело, однако скоро станет ещё хуже. Меня не взяли в университет, и на завод возвращаться неохота, поэтому отправляюсь в армию. Вероятно, я начну здесь свою карьеру, дядя обещал помочь задержаться на более высоких должностях — или как это зовётся?

Также сообщаю, что мы купили дом в деревне Чире. Когда не буду на службе, можете искать меня там. Надеюсь, мы ещё сможем повидаться, но в Пёнхан не вернусь, простите.

С наилучшими пожеланиями,

Чон Чонгук.

      Чимин сжал письмо на пожелтевшей бумаге, вспоминая, как отец ездил в Чире — и не один раз. Он пропадал там неделями, оставляя сына на прислугу. Каждый раз он что-то привозил оттуда: рисунки, сладости, игрушки и простые пожелания. От всего материального Пак избавился сразу после смерти отца, а самого Чонгука, который, возможно, был жив, похоронил в мыслях.       Он никогда не собирался рассказывать об этой деревне господину Мину и, как и прежде, продолжал уверять всех, включая самого себя, что Чон Чонгука не существовало.       Бросив письмо к ногам, он достал следующее — написанное прямо перед смертью отца, неотправленное.

Госпожа, надеюсь, вы всё ещё в добром здравии.

Знаю, что клялся себе прекратить поиски, но недавно наткнулся на весьма занимательную статью, написанную ещё десять лет назад, и, ухватившись за эту нить, я нашёл его в Тэджоне.

Возможно, нам всё же стоит связаться с журналистами, чтобы прояснить ситуацию и избавить вашу семью от позорного клейма. Знаю, что вы против, но моё сердце болит всё сильнее. Остались только мы с вами — те, кто помнит и знает правду... Когда нас не станет, всё будет потеряно.

Прошу вас, обдумайте моё предложение, госпожа. В любом случае я выполню любое ваше желание.

Пак Минхао.

      Чимин должен был отправить это письмо, но отказался. Он вспылил и накричал на отца, чьё сердце остановилось той же ночью.       Эти строки видели всего два человека. А тот, кто жил в Тэджоне, там и остался. Паку было безразлично, о ком писал отец.       Затем он вспомнил строки из завещания, благодаря которому получил несколько сотен тысяч вон и двух лошадей. Там содержалась просьба позаботиться о наследии семьи Ким и помочь журналистам докопаться до правды, если появится действительно достойный человек.       Старший Пак годами переписывал одну и ту же тетрадь с пересказом всего, что прочёл в Библиях, принадлежавших Тэхёну, того, что слышал на службе, и того, что узнал благодаря слухам. Отец утверждал, что там было написано и про убийства, и про подозреваемых, и про соперничество между господином Кимом и господином Чоном.       Для Пак Минхао это были священные записи, которые не позволяли ему забыть о несправедливости жителей Пёнхана. Чимин же всё это сжёг — и ни разу не пожалел.       Ким Тэхён был убийцей, и Пак Чимин ненавидел его, ведь именно из-за него маленький мальчик лишился отца. 1974       Тухи лежала на мягком одеяле с компрессами на руках. Кожа от локтей до самых кончиков пальцев была в синяках и нескольких открытых ранах от бляхи ремня. Горло саднило из-за криков о пощаде — она никогда прежде не знала побоев, даже в детстве за плохое поведение.       Было тяжело сдерживать подступающую истерику, но Тухи не могла позволить себе подобного. Она была сильной и собиралась перенести позорное публичное избиение с честью — если таковая у неё ещё осталась.       Посмотрев на ладонь правой руки, она почувствовала на языке вкус крови и соли от слёз, которые проливала перед отцом. Яркие полосы разного размера, отпечатки, точечные следы от железа и разрывы нежной кожи — всё это осталось на её ладонях. Рука дрожала, а сгибать пальцы было так больно, что казалось, будто отец снова замахнулся и с прежним звериным бешенством ударил.       Дверь тихо скрипнула, и насторожённая Тухи поднялась, готовая отступать и прятаться: никто из прислуги не должен был входить. Появился брат.       Тэхён смотрел на неё холодно, сжав губы в тонкую полоску. Затем в его взгляде промелькнули неверие, ужас, отчаяние. Похоже, её лицо было изуродовано — хорошо, что она не видела своего отражения. Он на мгновение отвёл взгляд, затем вновь посмотрел на Тухи и, наконец, сделал шаг вперёд. Только вот она не хотела, чтобы брат приближался, прикасался или говорил.       Пусть остаётся. Пусть жалеет, но молчит.       — Что ты сделала? — всё же заговорил он, и эти слова разозлили Тухи.       Что она сделала? Это всё, что хотел знать родной брат? А что сделал он, чтобы защитить её?       В детстве Тэхён часто обещал, что будет её защищать.       — Ты нарушила запрет? — не унимался он.       — Где ты был? — голос её не слушался, ломался, и Тухи не узнала себя в этой хриплой попытке ответить.       — Пытаешься обвинить во всём меня?       — Я искала тебя... но ты опять ушёл.       — Успокойся, — снисходительно сказал Тэхён, и Тухи сдавленно выдохнула, усмехнувшись.       В ней поднялась сильная злость — невыносимо огромная, заполнявшая изнутри и сочившаяся вместе с кровью из ран под повязками. Уже не имело значения, почему брат пришёл. Она не говорила с ним наедине так давно... Сколько лет прошло с тех пор, как они стояли друг напротив друга не по принуждению?       Тухи вся затряслась, отступила на шаг и споткнулась, едва не упав. Тэхён попытался подойти, чтобы подхватить её и помочь, но она, глядя на него, лишь заплакала, испытывая презрение ко всей ситуации и к собственной жизни.       — Зачем ты пришёл сюда? — беспомощно спросила она. — Тебе ведь всё равно на меня, да? Ты хочешь знать, в чём моя вина — и это всё.       — Успокойся, — повторил Тэхён.       — Не смей говорить мне "успокойся"! — закричала Тухи, а затем больно закашляла.       Попытка схватиться за горло вызвала резкую боль по всему телу из-за ран на руках. Подбородок её трясся, сердце билось о рёбра, и в лёгких не оставалось места для воздуха. Она смотрела на брата и не чувствовала от него ни сочувствия, ни участия — он оставался отстранённым, почти безразличным.       — Что с тобой?       — Я ненавижу свою жизнь, — заикнувшись, промямлила Тухи. Но это было самым громким и искренним признанием за всю её жизнь. — Почему я родилась женщиной? Почему мне не повезло так, как тебе?       — О каком везении речь? — спросил Тэхён с едва уловимой насмешкой.       — Тебя не бывает дома по ночам. Я порой вижу, как ты уходишь, — она опустилась на пол, её голос звучал тихо, словно больше не было сил кричать. Злость растаяла в отчаянии так же быстро, как и появилась. — Твой друг живёт здесь. Ты можешь читать всё, что захочешь, а внимание каждого члена семьи и каждого гостя приковано только к тебе. Отец видит в тебе наследника. А я — всего лишь невеста для чужой семьи... Ты имеешь право на злость, и никто не станет говорить "успокойся". Я так давно завидую тебе, Тэхён.       Тухи окинула брата взглядом, заметив, что тот наблюдал за ней отстранённо, сверху вниз, без малейших эмоций. Ему было безразлично признание сестры.       Обхватив руками талию, она наклонилась вперёд, уткнувшись лбом в пол. Физическая боль усиливала душевную — Тухи утопала в безнадёжности, ведь даже её крик всегда оставался тише шепота брата или отца. Она не хотела жалости — лишь понимания, но не чувствовала, что способна получить его в собственном доме, который должен был стать крепостью.       Она снова тихо заплакала, оплакивая остатки надежды и веру в то, что хоть что-то из себя представляет.       Солёные капли стекали по её лбу, оставляя следы на деревянном полу. Горло сжимали, будто мёртвой хваткой руки отца. Тухи не издавала звуков — лишь дыхание выдавало траур по собственной жизни.       Неожиданно к спине коснулась тяжёлая мужская рука. Тэхён опустился на колени рядом и бережно гладил её, продолжая молчать. Она подняла к нему голову, пытаясь угадать чувства по его непроницаемому взгляду, но, не сумев этого сделать, лишь уткнулась лицом в его шею, ударившись раной на лице о плечо и оставив лёгкий кровавый след на коже и ткани.       — Я не позволю ему вновь поднять на тебя руку, — прошептал Тэхён, накрыв ладонью её длинные, запутанные после побоев волосы. — А если это случится... я убью его.       Она резко отстранилась и с ужасом в глазах посмотрела на брата.       Убийство родного отца — об этом было грешно даже думать, не то что произносить вслух. Ей стало страшно, но в то же время — спокойно от надежды, что слова окажутся правдой.       Тэхён бережно провёл пальцами по её подбородку, рассматривая черты лица с внезапно проступившей грустью. Она поняла, что он был предельно серьёзен, и не смогла различить в себе те эмоции, которые испытала.       — Я попросила Минхао принести мне книгу, — решила признаться в том, что тревожило. — В ней лежали бумаги, в которых говорилось, что мы в долгах. — Брови брата изогнулись в недоумении и неверии. — Даже моё приданое... всё — заём. Однако там было и письмо. Отец писал, что вскоре получит весьма внушительную выплату и сможет вернуть часть долгов. Я узнала, что наши жизни застрахованы, и самая большая сумма придёт за жизнь матушки.       — О чём ты говоришь, Тухи?       — Я много читала про разные болезни. Очень маловероятно, чтобы состояние могло ухудшиться всего за пару дней... Тебя не пускают к ней, но я порой заставала, как матушку рвёт после еды, которую приносит прислуга по приказу отца. Ей стало намного хуже, Тэхён, и я думаю... — она запнулась и опустила голову, не осмеливаясь договорить. — Думаю, что он...       — Он отравил её? — едва слышно спросил брат, и она кивнула. — Ты говорила кому-то ещё?       — Нет.       — Никто не должен знать, — утвердительно сказал брат, обхватив лицо Тухи обеими руками и заставив посмотреть ему в глаза. — Никто, понимаешь?       Она опять кивнула, уронив слезу.       Действительно, никто не должен был знать — ведь за грехи родителей платят их дети. Каждый кинет камень не только в отца, но и в Тэхёна, Тухи, Исыль и Ханыль. Их будущее будет уничтожено.       — Нам придётся смириться, — сдавленно озвучила приговор.       — Оставь это мне, я разберусь. Но сначала вылечим твои раны. Вернёшься в свою комнату?       — Не хочу, чтобы меня видели такой.       — Никто не увидит, — заверил её брат. — Они не посмеют взглянуть.       Тэхён поднялся, помог сестре встать и проводил её до комнаты. Все служанки поспешно отворачивались, завидев их, и Тухи могла бы почувствовать себя ещё хуже, но в этот раз ей от этого стало немного легче.       Она попросила брата остаться с ней на какое-то время, и он не отказал, пообещав быть рядом, пока она не уснёт. 2024       Хосок и Юнги вышли из рабочей комнаты и опёрлись о стену в ожидании, пока Мин закроет дверь на ключ. День медленно подходил к концу, и на сегодня решили закончить.       Чон предложил новому напарнику выйти на террасу, выпить кофе и ещё раз обсудить то, что удалось выяснить. Он любил проговаривать информацию заново — порой это помогало заметить то, что ускользало при первом обходе.       Усталость давила на плечи, но он чувствовал себя лучше прежнего: теперь у него появился союзник, а не только враги.       Чимина в резиденции не оказалось. Юнги сказал, что сварит кофе сам, после чего выйдет к Хосоку, и тот, кивнув, ушёл на улицу. Он сел в плетёное кресло, подпер голову и посмотрел на медленно садящееся к горизонту солнце.       Интересно, сколько людей, помимо Юнги, действительно могло помочь, если бы они не пытались, словно полоумные, скрыть прошлое. У скольких жителей деревни были важные сведения — недостающий пазл в истории, изменившей десятки жизней?       Тем не менее, благодаря Мин Юнги удалось узнать многое, за что Хосок был безмерно благодарен. За несколько дней он стал относиться к нему намного теплее и замечал всё больше положительных сторон этой личности. Только к Чону по‑прежнему относились холодновато.       Юнги вышел на террасу с подносом, поставил его на столик, сел в другое кресло, достал из кармана сигарету и закинул ногу на ногу, сделав первую затяжку.       — Пачки уже не в моде? — с улыбкой спросил Хосок.       — Мг… — послышалось в ответ.       — А ты общительный.       — Глаза болят.       — Господин Ким писал, что Тэхён часто не ночевал дома, — сменив тему, уточнил он. — Есть мысли, где он спал?       — Не знаю, — пожал плечами Юнги. — Возможно, у Чонгука.       — Который жил тут, если верить записям.       — Ничем помочь не могу: я не экстрасенс.       Говорят, что две головы лучше одной, но здесь это была двукратная бесполезность.       Хосок взял в руки чашку с кофе и сделал глоток, затем продолжил:       — Завтра позвоню бывшим работникам — может, кто‑то ещё жив.       — А я отцу позвоню, — кивнул Юнги. — Он должен что‑то знать, как минимум про долги. Думаю, что это наша семья их выплатила, — потушив сигарету о поднос, Юнги посмотрел на Чона, но, заметив встречный взгляд, отвернулся. — Твой друг узнал что‑то про Чонгука?       — Он отказался помогать, сказал, что уже сделал достаточно и не хочет проблем, — без упрёка, лишь с пониманием ответил Хосок. — Думаю, надо надавить на Сокджина: его семья должна что‑то знать.       — Да, это единственная зацепка в Пёнхане, — кивнул Юнги.       Семьи других жертв либо давно уехали, либо умерли и не оставили наследников. Остались лишь родители и дед Сокджина — Хосок был уверен не меньше Мина, что они знают намного больше, чем говорят. Как и ещё один человек…       — Что насчёт Чимина?       — Он рассказал всё, что знает, — пожал плечами Юнги.       — Nein, das glaube ich nicht. Этот тихоня в костюме знает намного больше, но молчит.       — Его семья не имеет прямого отношения к убийствам — есть ли смысл врать?       — Да, — Хосок искренне не понимал, как можно придерживаться другого мнения.       — Хочешь, чтобы я поговорил с ним?       — Тебе обязательно всё прямо говорить? Даже очевидное?       — Было бы замечательно.       — Wie du willst.       — Думаешь, это был Тэхён? — вернув взгляд к Хосоку, спросил Юнги. Его лицо оставалось спокойным, но тон выдавал чрезмерную заинтересованность.       — Какой ответ ты хочешь услышать, чтобы уснуть этой ночью?       — Правдивый будет в самый раз.       — Надеюсь, что это не он, — искренне проговорил Чон. — Мне ведь нужна эта статья. Увы, я вряд ли выживу без работы, если господин Мин откажет в разрешении на публикацию.       — Я выплачу тебе компенсацию.       Губы Хосока растянулись в ухмылке.       — Хочешь стать моим спонсором?       — Благородная инициатива, — хмыкнул Мин.       — Могу оформить пожизненное содержание?       — Тебе нечего предложить мне взамен.       — Es gibt einige edle Initiativen.       — Не заинтересован.       — Oh, ich habe einen reichen Mann verpasst, — рассмеялся Хосок.       — Повезёт в другой раз — не отчаивайся.       Юнги поднялся, не притронувшись к кофе. Он посмотрел на Чона, словно ожидая остановки, но, не увидев её, направился обратно в дом, оставив позади яркий закат, который Хосок пропустил в надежде, что Мин всё же останется. Но этого не произошло — он ушёл.       Хосок нехотя почесал затылок и подумал, что заинтересованность в этом парне лишь растёт.       — Интрижки на работе — это плохо, Чон Хосок, — сказал он сам себе, стуча ногтем по чашке. — Vorsichtig. 1974       Чонгук стоял на задней террасе рядом с окном, наблюдая за Исыль. Он не хотел подходить к ней, не желал, чтобы кто-либо это заметил, но, пожалуй, волнение присутствовало. Поскольку темнело всё быстрее, ей следовало бы вернуться в дом.       За это время ему трижды приходилось отказываться от компании госпожи Ханыль, для которой происходящее в доме не имело значения. Она предлагала провести урок рисования, каждый раз получая довольно грубые отказы.       Наконец он сдвинулся с места, подошёл к дереву, у которого калачиком сидела Исыль, и присел перед ней на корточки, аккуратно коснувшись плеча.       — Вам пора возвращаться в дом.       Она подняла на него глаза и прошептала:       — Я не хочу.       — Вы же не можете спать на улице.       — Мне страшно туда возвращаться, — Исыль вновь спрятала лицо. — Я всё видела: то, как отец тащил Тухи за волосы и ударил тётушку... Я не хочу видеть то, что с ними стало. Это не моя семья. Не хочу... почему всё так?       — Я не знаю, — правдиво ответил он. — Но уверяю, Тэхён не допустит, чтобы подобное повторилось.       — Ему плевать на нас, — так тихо, что Чонгук не расслышал и половины слов.       — Простите?       Исыль посмотрела на него полными слёз глазами и повторила:       — Я брату безразлична! Он общается со мной лишь потому, что я раздражаю его меньше всех остальных!       — Откуда такие мысли? — удивлённо поинтересовался Чонгук.       Она закусила губу, потупила взгляд и вновь перешла на непонятный бубнёж себе под нос, из-за чего Чонгук чуть наклонился вперёд.       — К вам он относится лучше, чем к кому-либо... Он приходит, стоит лишь вам позвать, а я сижу тут весь день, и брат даже не пришёл проведать меня. Если бы я была ему не безразлична, он бы относился ко мне так же, как к вам.       — Поверьте, это не так, — растерянно проговорил он, лишь убеждаясь, что зря начал этот разговор. — Я всего лишь друг и нахожусь в списке приоритетов вашего брата намного ниже семьи. Прошу, вычеркните эти ужасные мысли, будто ему всё равно.       Он поднялся, а Исыль молча кусала ноготь указательного пальца, глядя перед собой. Протянув ей руку, Чон предпринял ещё одну попытку увести девушку в дом:       — Становится холодно, поторопимся. Не хватало только вашей болезни.       Юная госпожа кивнула и вложила свою ладонь в ладонь Чонгука. Он помог ей подняться, поддержав под плечо, и, обернувшись, заметил, что за ними из конюшни наблюдал конюх, что насторожило. Паренёк быстро скрылся из виду, и тогда Чонгук уловил внимательный взгляд госпожи Исыль в ту же сторону.       — Как ваша тревога рядом с лошадьми? — спросил он.       — Всё ещё проявляется, — опустив голову, замялась она.       — Они тревожатся не меньше нас.       — Не думаю, что животные способны чувствовать... что-то.       — Уверяю, это не так, — серьёзно ответил Чонгук. — Они ведь живые существа, как и люди.       — Нет, — отрицательно качнула головой госпожа Исыль и, отпустив руку Чона, произнесла: — Я не нуждаюсь в вашем сопровождении.       Затем она ушла, оставив Чонгука в одиночестве рядом с высоким старым деревом.       Какая поразительная смена настроения и поведения в целом. У этого, несомненно, была причина, но стоило ли Чонгуку вплетаться ещё глубже в перипетии этой семьи? Он до сих пор не решил, уехать ему или всё же остаться. Тем не менее казалось, что к настроению Исыль имел отношение парнишка, присматривающий за лошадьми.       Ноги сами повели к конюшне.       Чонгук открыл массивную дверь и прошёл к Бадд, который радостно заржал, увидев своего хозяина. Жеребец принялся тыкаться мордой ему в грудь, принимая тёплые ласки. Он чесал Бадд за ухом, хлопал по сильной шее, но смотрел на конюха.       — Как тебя зовут?       — Ан Чанми, господин, — склонив голову, ответил тот.       — Почему ты наблюдал за мной и госпожой Исыль?       Зачем он спрашивал? Что собирался делать с этой информацией?       Чонгук ругал себя за эту никому не нужную инициативу, которая могла стать причиной очередного конфликта. В последнее время даже взмах крыльев бабочки вызывал бурю.              — Я... Я, ну... — замямлил Чанми.       Киари громко фыркнула, и Бадд, словно поддерживая её, заржал, что заставило Чона закрыть рукой ухо. Отступив от своего жеребца, Чонгук приблизился к Чанми, сложив руки за спиной. Он был ненамного выше конюха, но казалось, тот сгорбился, словно стремился исчезнуть под пристальным взглядом.       — Она сидела под деревом настолько долго, что я забеспокоился о здоровье госпожи.       — Неужто?       — Правду говорю, господин, — но волнение в голосе скрывало и другую причину, как и крепко сжатые кулаки этого парнишки.       Что это было? Зависть? Ревность? Какие мысли таились в этом неуверенном и хилом человеке, который боялся даже Чонгука — того, кто в этом доме не представлял из себя ровным счётом ничего?       — Дай Бадд чего-нибудь вкусного, кажется, он слишком возбуждён, — решив отступить, сказал Чон, после чего поспешно покинул конюшню, намереваясь попытаться найти Тэхёна.