Шум

Шумно. Здесь так шумно и тесно, что хотелось удрать.

      Выделяющийся среди толпы испаногласых и загоревших на палящем солнце людей, бледноликий вытянутый мужчина немного скучающим взглядом смотрел на пустой ринг. Мало того, что здесь ужасно оживленно и люди не соблюдали никакого дистанции, наступая друг другу на ноги, а солнце беспощадно пекло даже через шляпу. В данный момент нет нужды в рабочей форме и гриме мима — мужчина стоит в потрепанной бежевой шляпе, взятой из реквизита броуливуда, расстегнутой на пару верхних пуговиц рубашке и, будь они прокляты — изношенные черные брюки, которые буквально варили ноги на солнце. Он так давно не был под жарким солнцем в столь официальной одежде, благо рубашка с короткими рукавами и хоть как спасала положение. В прошлый раз — мысленно для себя отмечает мужчина, — здесь были хотя бы зрительные места и людей было не столь много, но сейчас, когда люди не замолкая толпятся ближе и ближе к сцене, держа в руках ватманы с рисунками и надписями любви и поддержки тому, из-за кого Грей, обычно угрюмый и крайне несоциальный человек, сейчас стоит здесь и терпеливо ждет шоу.       Грей мысленно ценил Броуливуд, возможно, впервые в жизни. Не то, чтобы он не мечтал о такой оживленной публике, нет, просто это было не для него: он, воспитанный в театральном училище, большую часть жизни проторчав в пыльном театре на окраине родной Франции и работая за копейки, а ныне переехав в Старр Сити и работая за копейки уже в Броуливуде, привык к театральному этикету или вовсе работе без публики. В тесном съемном здании, где на гримерку с горем пополам выделяют туалетный столик, а из коллег вечно истеричная недо-актриса без образования и оператор, которого актер немого кино и вовсе не воспринимает в серьез. Но здесь все по-другому: публика оживленная, каждый одновременно и не затыкаясь чешет языком, и толкается то руками, то ногами. Но в момент, когда на ринге наконец-то появляется он, это место становится не таким раздражающим. Визги и возгласы толпы меркнут, головы и поднятые вверх руки словно расступаются, давая уставшему мужчине смотреть на того, кто вот уже месяц-два как лишил его всякого сна.       Теперь тут еще более напыщенно, толпа весело и задорно вскрикивает приевшееся прозвище актера, а тот в свою очередь демонстративно представляет излюбленной публике свои мышцы и улыбается как можно шире всеми тридцатью двумя зубами, — Грей в очередной раз отмечает, как сильно он завидует эти белым зубам. Целые и здоровые зубы стали мечтой для того, кто имеет стаж курения свыше двадцати лет.       Теперь здесь более менее уютно, теперь он не жалуется на жару и бестактную толпу.

Теперь здесь красиво.

      Люди вопят от радости, трясут плакатами, пока актер на арене демонстрирует свои мускулистые руки и спину, задорно что-то вскрикивал на испанском языке, чем сильно подбадривал публику вскликивать громче. Мгновение спустя он шлет им воздушные поцелуи. А потом Эль Примо отворачивается и готовится бою, пока с ним на арене стоит какой-то другой боец без специальной формы, но в не менее лучшей физической форме. Актер немого кино в то время обводил взглядом толпу и открывал для себя все новое и новое: например, то, насколько люди могут быть искренне рады такому бестолковому событию, как согласованная публичная драка двух огромных мужчин на забаву другим. Он из тех, кто не находит в этом ни капли чего-то стоящего и, не будь здесь Эль Примо, он вряд ли бы высунулся из своей гримерки и скромного общежития, в которое столь редко попадал солнечный свет.       Но сейчас, когда голоса не умолкают даже тогда, когда бойцы снова демонстрируют себя перед боем. Они выкрикивают вновь и вновь их имена, Грей улавливает, насколько у него ужасно трепещет сердце, воздух будто застрял в груди, а руки смущенно прижались к груди. Он, коренной француз, отданный с пеленок в театральное училище, с шестнадцати не представляющий учение и работу без сигареты во рту, и с появляющейся сединой уже в двадцать пять, наконец-то понял своего коллегу.       — «C'est son prestige» — отдается где-то в голове, и актер поворачивает голову в сторону сцены, где только-только начался бой и уставшие темные глаза без особого энтузиазма следят за движениями рук, как в момент, когда загорелый кулак бьет прямо в скулу противника, а люди разрываются от восторга. И Грей восхищенно слушает толпу, — к несчастью, такие овации ему дарит лишь один человек из всего Бравл Сити. Румянец не характерен для мужчины, тело вспотело и он абсолютно солидарен с Примо — это куда чувственнее, чем пыльные театральные постановки со своенравной коллегой будто мексиканец никогда не был самовлюбленным, Грею определенно везет на таких людей. Актер кино согласен. И этого достаточно. И серые глаза снова загораются, наблюдая на «бестолковую драку». И замкнутый мужчина выкрикивает вместе с ними. И толпа принимает его, приобнимая за плечи.       Пустые аплодисменты, которые поощрял театральный этикет, никогда не заставляли трепетать сердце столь сильно, сколь искренние возгласы местных жителей.

Это настоящий престиж. И сердце будет трепетать до самого конца шоу.

***

      Уставшие пальцы еле застегивают рубашку, при этом придерживая двумя пальцами только что зажженную сигарету. Стоило отметить, что Грей держал сигарету не как обычно принято: указательным и средним пальцем — бывшему французу удавалось ухватывать сигару средним и безымянным пальцем, в то время как большой и указательный еле застегивали растрепанную белую рубашку. Еле застегнув, зубы в миг ухватились за фильтр сигареты, вдыхая, как только можно более долгую затяжку: ему пришлось терпеть все послеобеденное время без табака ради того, чтобы после столь шумного шоу победно целовать уставшего и побитого борца. Это явно победа. Другие могут лишь мечтать о таком, а он стоит прямо здесь, пока мексиканец, умаявшись, раскинулся на собственной кровати и потирал пунцовые губы от кровоподтеков. Для француза и тем более актера театра и кино, поцелуи — что-то слишком неотъемлемое, это что-то, без чего Грей не был бы собой.       За свою карьеру актер целовался с многими.       Подойдя чуть ближе к зеркалу и присматриваясь к нижней губе, мужчина увидел следы от зубов: бледные пальцы, которые невозможно представить без театральных перчаток, аккуратно коснулись опухшей губы. Он клянется богом, что целовался с многими, в основном из-за потребности сценария. Актеры целуются одинаково: мало языка, не дай господь испортить грим слюной, иногда специально мимолетом, пусть это не приветствовалось, но Грей ценил именно таких партнерш, которые даже в силу своей роли, уважали и свои, и чужие границы. И никаких укусов, — искусанные и, просто в исчерпывающем состоянии губы, определенно портили весь внешний вид, и от этого никто не был в восторге, — ни актер, ни сценарист.       Но сейчас, когда тонкая, некогда бледная губа раскраснелась и опухла, Грей отпускает лицо, чтобы вновь взять сигарету в рот. Он выглядит красиво, словно все, что происходило полчаса назад и прямо сейчас — театральная постанова для взрослых: не та пошлая постановка, где два мужчины в каком-нибудь подпольном театре прямо в столице любви, где актеры бездушно сношаются, а зрители в зрительном зале наблюдают за ними, хихикая и перешептываясь. Нет, бог упаси! Грей уверен в том, что их взаимные посещения собственных шоу, встречи в спортзале или тесной гримерке, каждый поцелуй наполнен, может и не любовью, свойственной подросткам и наивным взрослым, но обожанием - определенно.       Он доволен этим кровоподтеком.       — El dumbass mas grande en el mundo — и худой мужчина, чувствуя чужое присутствие за спиной, без задней мысли откидывается назад и падает лопатками и головой прямиком на чужое тело. И другой его подхватывает даже за плечи, чуть сжав пальцами тонкие, по меркам Примо, руки. Даже сейчас они не переставали актерствовать, здесь, где ни единой души, и единственные зрители — собственные отражения в зеркале и испанский язык с легким акцентом звучал непривычно тихо и устало, — только Грею усталость была к лицу, про мексиканца такого не скажешь. — Мне обязательно напоминать тебе о том, чтобы ты издавал хоть какие-либо звуки? — коренастые пальцы отпустили чужие предплечья и, без задней мысли и всякого труда, подхватил мужчину на руки. Догорающий окурок в миг выпал изо рта прямо на пол и в мгновение был растоптан, вызвав у актера только недовольный вздох. Он никогда не был из тех, кто начинал ссоры из-за таких пустяков, пол все равно убирать будет не он.       — Ça me rend fou. — ледяные и пропахшие табаком кисти легли прямо на загорелую грудь, водя кончиками пальцев вокруг темно-коричневого ореола, с незаметным интересом наблюдая, как сморщенный мужской сосок постепенно размягчается. Лишь с помощью пальца. Грей находит это изумительным. Эль Примо считает это чем-то слишком глупым. — Я практически все представление выкрикивал твое имя и определенно сорвал собственный голос. Позволь мне наслаждаться твоим акцентом.       — Я слышал тебя, — черты лица Примо смягчаются, и актер немого кино направляет лицо прямо к нему, улавливая, как на лице снова появляется привычная ухмылка, а необыкновенно чудесные глаза, — мексиканцу ужасно повезло родиться с гетерохромией, когда оба глаза уникальны, — один из которых сияет цветом снежно-синей бури, а другой настолько темный, что зрачок слился с радужкой. От попытки утонуть в каждом из глаз отвлек сам борец: — Знаешь, даже целуясь с тобой, amigo, ты не издаешь лишних звуков. В постели ты тоже молчишь? — Грей стыдливо прикрыл пепельные глаза, а внутри кипело желание высказаться про несоблюдение даже малейших манер. Но тот продолжил: — Мы могли бы проверить.       — Non, не стоит, — мексиканец из-за поражения чуть ли не взвыл: не каждый раз ему никто и никогда не отказывал тебе, хорошо выглядевшему и заливающим в уши страстный испанский, так просто отказывают. — Я не интересуюсь таким. Секс это не мое. — холодные длинные пальцы легли теперь на щеку, аккуратно водя по лицу. Даже несмотря на разочарование коллеги, Грей не пытался оправдаться, — плотские утехи были далеко не для него. Актер мог любить как угодно: будь это нежные подростковые отношения с запахом цветов и вкусом постоянной нехватки денег, или допустим небольшие интрижки с путешествующими актрисами, которые обычно не задерживались на окраине Франции. Даже к Лоле, которая каждый раз скалит зубы, у Грея был свой подход. Вместо агрессии и излишних истерик, мужчина, как истинный джентльмен не отвечал на оскорбления и терпеливо выдерживал каждый срыв коллеги — что взять с испанки, страдающей нарциссическим расстройством и не имеющей даже начального актерского образования? В каком-то смысле она была ему симпатична, но чисто как целеустремленная девушка, которая смогла прорваться на сцену благодаря характеру и стойкости, в основном они не терпят друг друга.       — El Costo, — обратился Грей и аккуратно вылез из хватки, встав ногами на пол. Первые секунды ноги не хотели держаться, но затем, отпустив плечи борца, мужчина, как бы на прощание, потянулся к чужому лицу, подарив перед уходом очередной французский поцелуй. В момент, когда по подбородку Эль Примо потекла струйка слюны, а дыхание участилось, актер кино тут же отстранился и, — Je dois te dire au revoir maintenant, mais rappelez-vous toujours que nous nous reverrons bientôt. — захватив шляпу с тренировочного манекена, мужчина исчез за дверью, оставив мексиканца в одиночестве бороться с нахлынувшим возбуждением.

***