Те, кто услышит смех зарянки — умрут

      — У-у-у, — Ласточкин вжимается в казённый стул, влажной ладонью натягивает брюки на колене, — Щиплет!       — Терпи, — смоченная в спирте ватка снова проходится по свежей ссадине, — Как тебя угораздило? — Тихонов осторожничает, старается лишний раз не давить под сгибом локтя.       — Хулиган, — в два слога лает Владимир, — Через забор перескочил! Курил у школы!       — И ты за ним? — интересуется Константин, представляет.       На его памяти до заборов раньше не доходило — Ласточкин собирал шишки другими способами.       Умудрялся даже здесь, в участке находить на свою голову.       — Через ворота — долго.       — Поймал? — ответ Тихонов уже знает.       — Нет, — лицо Владимира падает, темнеет бессильным смущением, — В чащу сиганул! А если пропадёт?       — Запомнил? — и на следующий вопрос тоже.       — Нет, — повторяет Ласточкин, — Но чую! Пятифанов! Кто ещё!       — Чуйка, значит? — Константин откладывает пинцет вместе с ваткой.       — Да! — скрипит зубами Владимир, — Как у собаки! — а потом смеётся, гудит под нос незнакомую Тихонову мелодию.       «А нюх! А нюх, как у собаки!» — откуда-то в мычании просится на слух.       А правда глупая; точно, из детских картинок:       — Ты, Вова, неприятности чуешь.       — И хулиганов, — Ласточкин снова мрачнеет, — Беседу! Беседу надо провести, чтобы не курили по углам! — с напева переходит на шипение, — Зверьё — они!       — Сам как зверёныш, — сокрушается Константин.       — Я мог сломать шею, — щетинится Владимир.       Трёт-царапает чувствительную кожу над стянувшейся ссадиной.       — Вов, — одёргивает Тихонов.       — А потом из таких, как Пятифанов вырастают маньяки! — Ласточкин упирается, вьётся, — Чикатило тоже курил!       — Вова, — продолжает Константин.       — Не «Вова», а «младший сержант», — кипит Владимир, — Я не хочу, чтобы пропадали дети! Я! — задыхается, — Я! Я хочу помочь, — и уверенность уходит из его плеч, — Правда-правда, — он становится меньше, тонет в рубашке.       За прежнего уже сходит.       И куда он ему такой на голову свалился?       — Тогда, будь хорошим примером, — ладонь Тихонова накрывает лицо Ласточкина, прячет глаза.       Константин смотреть в них больше не может, противно почему-то.       Что-то гложет.       — Буду, — отзывается Владимир, прячется за прикосновением.       Хохлится замерзающим птенцом.       И как на такого злиться?       Нельзя.