Insecurities

      Тарталья плелся по размытым ливнем дорожкам. Его сапоги облепил тонкий слой глины и грязи. Стопы неприятно хлюпали из-за попавшей за голенище воды. Капли дождя стекали по лицу отчего глаза немного пощипывало. Ему сложно было вглядываться в округу, но все же постоялый двор Ваншу, куда он и направлялся, все еще возвышался впереди тусклыми огнями. Громовые тучи клубились вдалеке, ветер как и гроза стихли, оставляя после себя неприятную морось, озоновую свежесть воздуха и обманчивое чувство обновления и чистоты. Одежда промокла еще в пылу сражения с засадой хиличурлов, так удачно попавших под руку Тарталье, жаждущего кипящего в груди ощущения от битв, даже от таких, на первый взгляд, незатейливых. Однако одно из так ненавистных отродий бездны умудрилось зацепить левое плечо искрящейся электро энергией стрелой. Эта часть тела хоть и не жизненно важный орган, однако сейчас дразняще ныла и напоминала о проявленной слабости, раздражая. Реакция электрической магии с дождевыми каплями лишь усилила силу поражения стрелы, заставив пару мгновений биться в конвульсии от прошивающего тело разряда, сбивая с темпа сражения.       Слава Селестии рядом не было мага Бездны той же стихии, иначе исход битвы мог бы быть плачевнее. Его дальние атаки по площади, создающие искрящееся кольцо, всегда выводили из себя, что уж говорить про усложняющий ход сражения проливной дождь. Водная стихия, не являющаяся его собственной магией, в такие моменты вынуждала гневливо чертыхаться и запасаться терпением.       Волосы липли ко лбу, по бокам дотягиваясь до скул. Тарталья шел, придерживая пораженную конечность, в надежде не потревожить сильнее, пытаясь лишний раз не напоминать самому себе о глупой осечке. Ощущение липкости и скованности в мокрой одежде доставляло лишнее неудобство и скапливалось еще большим раздражением в сознании. Он слаб, как он слаб. Он молится, лишь бы Царица не смогла каким то, одной Селестии понятным, способом почувствовать немощность своей лучшей боевой единицы. Он звонко цыкнул, останавливаясь и усаживаясь на потемневший от влаги валун. Небо освобождалось от душной серости, уже смеркалось.       Стоило немного ускориться. Ему хотелось верить, что из-за недавно прогремевшего ливня, он не наткнется на лишнюю пару глаз по дороге. После казуса с распечатыванием древней водной сущности, случившегося каких-то пару дней назад, в нынешнем состоянии Чайлд не желал натыкаться на гневливый и презирающий взгляд местных. Ему и так хватает этого осуждения в глазах девушки за приемной стойкой.       Мостовая была пуста, дневная живость тростниковых островов пряталась в ярко горящем огне окон жилого дома постоялого двора. Тарталья проскользнул мимо стойки. Никому не было позволено видеть его в настолько плачевном состоянии, Фатуи не должны представать в нелучшем свете. “Не ударить в грязь лицом, поддерживать статус организации.” Тарталья уж точно не желает быть тем, кто посеет крупицы сомнений о силе их организации в сознаниях граждан такого уважаемого портового государства, как Ли Юэ.       Отдышавшись от быстрого подъема по ступеням, он добрался до двери и наконец закрылся в комнате. Глубокий вдох и выдох усмирил сердцебиение, восстанавливая дыхание. Парень приложился затылком о деревянную поверхность и сполз по ней вниз. Тарталья готов был разлечься прямо на пороге его временного и, хотелось бы верить, надежного укрытия. Смешон.       В комнате темно и душно так, как это обычно бывает яркими осенними днями в ЛиЮэ. Он никак не может привыкнуть к этой повышенной влажности. Парень встал и направился к окну. Скрип половиц разбавил тишину сумерек, открывшиеся ставни впустили вечернюю прохладу. По спине волной спустилась дрожь. Поежившись и наконец отлепив челку ото лба, Чайлд вздохнул, прикрывая веки. Голова гудит будто барахлящий механизм стража руин, плечо все еще напоминает о себе ноющей болью, пульсирует, надрываясь.       Прямо после окончания расправы над хиличурлами ему удалось, извернувшись, промыть рану и перевязать плечо, останавливая кровь — дело сноровки. Однако не хотелось бы запустить инфекцию и слечь с горячкой, и так хватает унижения. Он отходит от окна и садится на край кровати. Сапоги получается стягивать с трудом, мокрые ступни раздражающе цепляются за кожу голенища. Поддев пятками он поочередно освобождает себя от первого неудобства в виде обуви. С пиджаком пришлось повозиться, пораженную руку простреливало болью при малейшем движении плечевого сустава. Бросив сырую потяжелевшую часть униформы возле кровати, он шумно выдохнул, сгорбившись. Перед глазами заплясали черные мушки. На еще сильнее побагровевшую из-за влаги рубашку не хватает сил.       Вечерняя прохлада, сквозившая из окна, отрезвляла сознание, приводила в порядок мысли. Подойдя к столу, Тарталья зажигает лампу, аккуратно прокручивая колесико у основания фитиля, настраивая насыщенность огня. На пальцах остались масляные разводы. Теплый рыжий свет создает иллюзию уюта. Убранство комнатушки претило — полуголые стены, обезличенная застаревшая мебель — было тошно и одиноко, и лишь эта лампа напоминала о теплых семейных вечерах, когда мать читала сказки, а Тоня просила расчесать себе волосы и убрать их в косу.       Что подумает о нем семья? Как смотреть в глаза Царице и другим предвестникам? Он не выдержит насмешек от этих десяти придурков Снежной, не выдержит отвращения в глазах отца и старших и сочувствия со стороны матери и младших. Гнев на самого себя и на Синьору перетекал в глушащий стыд за свое излишнее бахвальство и щегольство. Как он мог не заметить очевидного, как могли они использовать его как пешку в своих игрищах. Царица, сам Архонт любви, признала его, положилась и всецело доверилась его умениям и сноровке. У него не было варианта проиграть. Однако она же и провернула хитроумный обмен, этот план включал, как составляющую, и его в одной из главных шутовских ролей. Горечь от осознания трудно отрицать, а принять почти невозможно.              Глухой стук в дверь разорвал поток бурлящих мыслей.              Стоя в одних лишь штанах и рубашке, облепивших тело второй кожей, парень поворачивает голову в сторону звука, хмурясь. Кому в столь позднее время понадобился предвестник Фатуи, чуть не погубивший целый город. Много кому, на самом то деле, однако вряд ли люди, пришедшие за местью, вежливо постучались бы в дверь.               Стук повторился.              Тарталья решил просто игнорировать его, а если плохие намерения пришедшего все-таки будут воплощены – вскрытой дверью и намерением спрятаться, поджидая постояльца этой комнаты – то Тарталья готов встретить его теплым удушающим захватом, невзирая на поврежденную руку. И не через такое в свое время пришлось проходить.       – Тарталья, откройте, пожалуйста, дверь. Я видел горящий свет в Вашей комнате, – спокойный, размеренный голос приглушался закрытой дверью, но слова можно было услышать четко, как и распознать говорившего. Сложно было бы не узнать его, когда вы были столь близки в последнее время. Еще одна причина головной боли в виде статного умного мужчины. Конкретно его хотелось видеть меньше всего.       – Господин Чжун Ли, уж Вам то с вашим умом и опытом, – юноша не желал показывать свое удивление и попытался ответить строго, – и не понять, что я не желаю Вас видеть при данных обстоятельствах, – парень направился к двери ощетинившись и готовясь преградить путь, – вообще ни при каких.       Голос не дрогнул, не показал своей надломленности из-за мучающего болью предательства. Отстраненная, на грани вражды тональность была выбрана юношей с целью избежать встречи лицом к лицу. Конечно, мало что могло бы остановить хоть и бывшее, но Божество. Его, Моракса, не остановили ни моральные принципы, ни зародившаяся между ним и предвестником искренность. Все треснуло в одночасье там, в Золотой палате, когда Синьора получила злосчастное сердце Бога из рук самого Архонта.       Виноваты оба, но, если от себя Тарталья ожидал хитрости, подлости и обмана, при этом совестливо мучаясь и оттого утрамбовывая эмоции подальше в душу, то получить ложь от Чжун Ли было ударом под дых. Чайльд после успешного окончания миссии планировал сбежать, попрощаться первым, чтобы не влипнуть окончательно. Вернуться на Родину и, если и вспоминать об этом человеке, то лишь ночами прямо перед сном. Грезить о мимолетных касаниях рук в глухих строгих перчатках, ложащихся на плечи и спину в порыве придержать, о долгих полуночных разговорах за чашечкой горьковатого зеленого чая. Мгновения тишины и искренней жажды к жизни. Жизни. Но не ради себя, о конечно же не ради себя, а ради кого-то еще, кого-то кто не семья. Вот, что было ново и мешало выполнять важную миссию. Но доверять нельзя, этого не было позволено и по отношению к самому себе.       – Юноша, Ваша ершистость и враждебность сейчас ни к чему, – голос все такой же спокойный, только звучал громче и излучал ранее неизведанную покровительственную уверенность, – неужели наша дружба за пару суток стала для Вас ничем?       Горький смешок. Чайлд не знал, что ему делать, плакать или смеяться. Да как он мог не придавать значения своей первой заинтересованности в ком то, кто не излучал подчиняющую преклоняющую силу, заставляя признать ее и служить. Не просто заинтересованность, а влюбленность, иначе нельзя трактовать его желание находиться с этим человеком чаще и ближе. Но нельзя, нельзя давать слабину.       – Я, конечно же, не забыл, – израненная рука пульсировала в такт надрывающемуся сердцу, – встречный вопрос и Вам. Имеет ли для Вас, Моракс, хоть какое-то значение наша, как Вы выразились, дружба?       Шипящая нервозность и готовность отбиваться в случае нападения наполняли и разрывали пульсирующие сосуды. Парень, поежился в перенапряжении. Чайлд всего лишь хотел спокойствия на душе, и желательно, чтобы и тело не напоминало о себе слабостью. В ночи гостям мало кто может быть рад, даже если этот гость – сам Архонт, добровольно сложивший свои полномочия.       – Аякс, тебе стоит быть тише и впустить меня, – раздражение в голосе — новая, ставшая доступной эмоция помимо уже ранее знакомого спокойствия и умиротворения с легкими проблесками, хотелось бы верить, подлинного искрящегося счастья и довольства. – Как минимум это невежливо, как максимум может сулить неприятности, если так и продолжишь пытаться донести свои слова до меня через закрытую дверь.       Чайлд опешил и замер в удивлении. Его настоящее имя, прозвучавшее из уст Чжун Ли, стало настоящим откровением. Это запретное и сокровенное не должно было прозвучать ни здесь, ни где-либо еще кроме дома в его родной деревушке. Парень тут же отворил дверь.       Сквозняк скользнул по голым стопам и мокрым икрам. В проходе стояла уже знакомая, облаченная в строгость, фигура. Взгляд искрил и сковывал, явно давая понять, кто здесь занимает главенствующее положение.       – Благодарю, – шаг вперед и закрытая дверь отрезали их от всего мира в небольшой комнатке с тускло горящим рыжим светом.       Они стояли друг напротив друга, в полной тишине. Косить под дурачка было делом совершенно бессмысленным, однако на войне все способы хороши, верно?       – Кто такой Аякс? – глупая в своей простоте и излишней наигранности попытка спасти ситуацию. Чайлд не двинулся с места, прослеживая взглядом то, как мужчина обходит его, направляясь к столу с потрескивающей светом лампой.       – За все те дни, проведенные в Вашей приятной компании, Вы показались мне сообразительным юношей, господин Предвестник, – снова спокойствие и сдержанность, контроль в голосе. Движение маслянистого колесика погрузило комнату в темноту.       Чайлда до безумия выводило из себя поведение мужчины, его спокойствие. Он не желал находиться в его компании, только не после своего позора. Будучи авангардом, прямым подчиненным самой Царицы, он должен держать все под контролем, он обязан быть на два шага вперед, предугадывая и меняя траекторию действий в случае необходимости. Каждый шрам на его теле — напоминание о слабости, беспечности, испепеляющей разум уязвимости. Он ненавидел каждый из них, а новый, полученный несколькими часами ранее, все еще распространялся пульсацией, подпекал, надоедая, заставляя испытывать еще большую обреченность в давящем присутствии Чжун Ли.       Тарталья промолчал, хватило унижения. Глупость, какой невообразимой глупостью было так слепо повестись на очевидную провокацию. Леденящий стыд где-то у яремной впадинки заставили парня поежиться и откашляться. Если бы таково было желание Моракса, то Чайлд давно бы пал от его рук или слов. Ему все еще было что-то нужно от него, осталось выяснить, что именно. Створка окна захлопнулась порывом ветра. Чайлд подошел и закрыл его плотнее, оставаясь стоять спиной к мужчине, потупив взгляд в ночную пустоту.       – Вижу, Вы попали под дождь, прогреть тело и душу было бы хорошим решением, – Чжун Ли, глухо отстукивая каблуками подошел к парню. Тот, развернувшись, воззрился колючим измученным в сомнениях взглядом.       – Такой роскошью, как прогретая паром купальня и задушевный разговор с другом, не обладаю. Знаете ли, времена изменились, меня тут не жалуют, – прямой взгляд глаза в глаза был сравни сражению, молчаливой холодной войне.       Он не желал отдавать победу.       Сердце предательски трепыхается в порыве распасться в ногах перед фигурой стоящей перед ним. Аура, исходящая от Чжун Ли, ненавязчиво подчиняла, властвовала будто по праву, она отличалась от той, что сопровождала работника похоронного бюро во время их светских гуляний и той, что исходила от Архонта его Родины. Без сомнений, перед ним сейчас не штатный работник, а древнейшее божество, пришедшее безвозмездно требовать. Хотелось слепо пойти следом в порыве стадного инстинкта при виде сильной особи.       Как он слаб и беспомощен. Его личность ничего из себя не представляет, раз не может перестать довлеть над порывами эмоций. Соразмерно взрастить свою силу он не может, ему остается лишь, как шавке, следовать указаниям и то далеко не всегда выполняя все по высшему разряду. Сплошная посредственность.       – Не вините ли Вы меня в произошедшем? – взгляд поблескивает, гуляет по бледному лицу напротив, спускается к шее и тут же хмурится.       – Нет, что Вы, я не…       Глумливая интонация прерывается, когда Чжун Ли тыльной стороной ладони, облаченной в жестковатый материал перчатки, поворачивает его голову в сторону, предоставляя себе лучший доступ для осмотра. Из-за ворота рубашки прослеживается то алеющая, то синеющая паутинка ожога. Пальцы Чжун Ли в бездумном порыве тянутся, дотрагиваясь до ранения, на что парень дергается и изламывает брови, шипя. Отбивая чужую ладонь, Чайлд прижимает собственную к краю раны и снова отворачивается к окну, избегая контакта.       – Что Вам от меня нужно? Свое Вы по всей видимости уже получили, – глухо прозвучало в темноте.       Чайлд не желает показывать последствия своего провала. Парень поежился, стоять спиной к человеку было чуждо его настороженной натуре, но видеть чужое лицо, внимательно изучающее каждую деталь собственного, было многим хуже. Перегруженное уставшее сознание изнывало от желания уйти в забытье. Этот разговор ощущался как пытка, юноша не мог понять, можно ли доверять Чжун Ли и своему сердцу уже находящемуся в заточении его рук.       — Я как раз пришел за своим, — мужчина дышал по ощущениям прямо в затылок. Чайлд метался, не понимая, что происходит и что делать. Он хотел чтобы его оставили в покое.        Уязвленный, побитый морально и физически, он сам должен справиться со всеми последствиями своих промахов. Так ему твердили во время обучения, таковы основы выживания. Сила и только сила побеждает, лишь хитростью можно сгладить ее недостаток, как потом уяснил для себя Чайльд. Это законы природы. Никто не должен ему помогать и протягивать спасительную ладонь, иначе это означало бы проявление слабости. Помощь недопустима для тех кто хочет завоевать весь мир. Вставай на ноги сам, преодолевай тяготы, закаляя тело и дух, а уже потом подчиняй и властвуй.        — Ждите здесь, Ваши страдания можно и нужно облегчить, — мягкий грудной голос начал отдаляться, направляясь в противоположную от окна сторону. Мужчина осторожно прикрыл за собой дверь, оставляя юношу наедине со своими душевными терзаниями.       «Да что ему от меня нужно. Он уже получил от Фатуи необходимое, поглумился надо мной. Какого черта он забыл здесь, так еще и смеет называть мое настоящее имя».       Уход мужчины позволил Чайлду выдохнуть и немного расслабиться. Он подошел к кровати, по пути задевая голенища разбросанных сапог, игнорируя беспорядок на полу. Пальцы правой руки потянулись расстегивать рубашку. Пуговицы с легкостью поддавались манипуляциям и вскоре полы рубашки отлипли от торса, открывая вид на перевязанные пораженные участки кожи. Снимая рубашку он шипит от боли из-за лопающейся от каждого лишнего движения кожи. Повязки также как и остальная одежда вымокли. Отлеплять их от свежей раны — настоящая мука. Смачивая ткань магией он облегчает процесс, но запекшаяся кровь отходит корочками надрывая края еще больше. Капельки свежей выступают на коже норовя стечь налившейся тяжестью.       Чайлд разворачивается к окну, наклоняет голову, вглядываясь в расцветающие фиолетовым уродливые гематомы и жженые края раны, нанесенной наконечником стрелы. Вспухший узор электрического ожога расползался вниз задевая левое межреберье и тянулся вверх вдоль ключиц по ощущениям переходя на шею. Совершенно иные краски теперь разбавили бледные въевшиеся в его кожу шрамы, усеивающие торс. Каждый из них – метка личного поражения, клеймо слабости, причина ненависти к самому себе. От них не избавиться, они лишь мозолят и раздражают своим присутствием, раз за разом напоминая о прошлых промахах.       Глубокий вздох, зажмуренные веки – он просто хочет уже отключиться и ни о чем не думать.       Дверь открывается и с тихим скрипом захлопывается. Мужчина заходит держа в руках продолговатый поднос полностью заставленный предметами. Не говоря ни слова он подходит к столу. Лампа вновь поджигается, создавая приглушенное мягкое свечение будто бы ради атмосферы а не для удобства ориентирования. Свет обволакивает широкий размах плеч, созданный им ореол подсвечивает статусность, будто находясь во власти бывшего божества и исправно служа ему.       Тарталья завороженно наблюдает за мужчиной методично выставляющим принесенные вещицы на стол. Сначала чайничек и пару небольших пиал, следом – миниатюрный деревянный поднос с прорезями, а на него чашу с тремя небольшими паровыми булочками. Аккуратно выставив принесенное и расставив по местам мужчина поворачивается к Тарталье держа темное полотенце в руках все еще облаченных в перчатки. Он аккуратно расправляет ткань и подняв взгляд застывает на месте.       Парень напротив стоит оголенный по пояс и колет осоловевшим взглядом словно дикий зверь готовый броситься в атаку, впиться челюстями без разбора, главное напасть, претендуя на первенство, первобытно проявить силу.       Не сказать, что мужчине не нравилось то, что он видел. Природная хищность древнего дракона прослеживалась как в его взгляде, в еле сдерживаемом оскале, так и в осторожности движений. Готовность укротить столь непокорное ощетинившееся существо взывала к запертой глубоко внутри давно позабытый сущности, ограненной годами проведенными в людской общине и смягченной ими. Он пришел сюда за своим, только это свое еще не знает об этой принадлежности. Чжун Ли понимал, чтобы его забрать, нужно проявить находчивость и изворотливость. Личность перед ним признает силу и готова будто инстинктивно подчиняться почувствовав уважение к своей персоне и тяжесть чужой воли, однако это не тот эффект, которого хотел добиться мужчина. Он не пришел укрощать и подчинять, он хотел видеть его рядом на равных позициях. Спустя десятки столетий он начал понимать, что там, наверху, лучшие из лучших, сильнейшие эпохи одиноки в своей исключительности. Этот мальчишка возродил в нем забытое и погребенное за давно прошедшими событиями чувство жажды к жизни. Он не готов был отпускать причину искрящегося золотом узора на своих руках.       — Вы совсем озябли, позвольте мне помочь, — осторожно подходит мужчина не позволяя себе пересекать границы дозволенного, но намеренно пытаясь их сместить. Подпаленная рана мозолила глаза. О славном войне напротив хотелось позаботиться и помочь.       — Господин Чжун Ли, к чему такая любезность? – в попытке скрыть позор и свое смущение парень встает полубоком, полностью попадая под тень мужчины.       Тарталья готов лопнуть от напряжения. Это позорное зрелище не позволено видеть никому. Его личные поражения, уродливо проступающие белесыми бугорками, подкрепленные вскрытой раной как еще одним кричащим подтверждением, ограненным фиолетовыми жжеными ветвями — все это до безумия уничижительно. Тарталья пытается прикрыться руками, плечо отчаянно ноет.       — К чему такая враждебность ? – с расстановкой проговорил Чжун Ли, подходя ближе еще на пару шагов.       – Мне не нужна помощь, я справлюсь сам, – глухо отзываясь и горбясь Чайлд желал занять как можно меньше пространства. Как легко ему было кичиться своим статусом перед работником похоронного бюро, и как жалко он себя чувствует теперь, стоя мокрым побитым псом перед взором могущественного божества. Вся спесь в миг улетучилась, оставляя жалкие крохи угасающего самоуважения.       – Не лучше ли избежать ненужных страданий, – мужчина протягивает руку, и бледной кожи шеи касается, мажет еще не остывший влажный ворс ткани, – кому и что Вы пытаетесь доказать?       Мурашки бисером рассыпались по коже юноши. Он дернулся, отвращение скользнуло по его губам. Жалкий, какой он жалкий, зачем над ним издеваются этим бессмысленным утешением и заботой.       Парень резко отступает, разворачиваясь спиной.       – Уходи, – тихо и на грани просвистело отчаянием и болью в полумраке комнаты. Раздражение тлело в груди, усталостью наливались мышцы. “Да сколько можно?”       Прохладное прикосновение чего— то шершавого заставило резко прийти в себя. Символ был начерчен на левой лопатке и растекся холодком аккурат в месте, где находилась рана. Влажные кончики пальцев неприятно скользнули в заключительном жесте, закончив магический синтез.       – Я лишь желаю помочь, почему ты сторонишься меня? – молвил голос за спиной.       Мужчина наблюдал муки изъедающие сознание потерянного юноши. Чжун Ли знал, самоповреждения не его, Чайлда, стезя, все эти шрамы, полосующие воинственный разворот плеч явно были получены в жарких, искрящихся столкновениях оружия. Бойкий нрав уносил юношу в пыл сражений, что воспоминаниями остались на его теле. Каждый из них — медаль и признак статуса. Он тотчас же полюбил все до единого.       – Я наложил заклинание дарующее облегчение и восстановление тканей. Не могу сказать что оно будет столь же эффективным как и у малышки ЦиЦи, но у нас ведь нет иного выбора, правда? Как ощущения? – укрыв плечи юноши все еще теплым полотенцем мужчина отошел к столу.       Остолбенев парень не мог вымолвить ни слова, лишь тупо уставился раскрытыми глазами, переваривая случившееся.       Постукивание керамики пиалок и мягкое журчание послышалось со стороны стола. Мужчина разлил янтарный напиток, выставив подготовленное на резной поднос, размером выходивший в две раскрытые ладони. Поддерживая его снизу, он вновь направился к юноше.       — Этот чай, к сожалению, не высший сорт прямиком из долины Ченьюй, а мягкость этих баоцзы не сравнится с теми, что вылеплены в Глазурном павильоне, но у нас все еще нет иного выбора, верно? Присядьте, а я осмотрю последствия проявленного мной своеволия.       Чжун Ли прошел мимо замершего юноши, аккуратным выверенным движением поставил поднос со скромными яствами на прикроватную тумбу. Развернувшись, он встретился со смятением во взгляде голубой радужки. Юноша не шелохнулся и, судя по виду, и не намеревался выполнять просьбу.       — Прошу, я лишь хочу оценить качественно ли подействовала печать. Рана не из приятных, а моя специализация далека от лечебных действий. Можешь пока испробовать чай, — в груди защемило, как только до Чайльда донесся смысл слов мужчины.       — Я … , — голос осип, горло запершило, — не нужно…       – Чайлд, прекращайте и дайте мне проявить заботу, дружескую, если так угодно.       Пронзительный янтарный взор не упускал ни малейшей эмоции проскакивающей на лице юноши. Чжун Ли видел в каком тот смятении. С опущенной головой он выдавал себя поверхностным дыханием и надломленным изгибом бровей.       – Присядьте, я все сделаю Сдавшись юноша опустился на край кровати, сгорбившись и зажмуривая глаза. Сердце готово было выпрыгнуть от стыда и неловкости. Чжун Ли стянул полотенце с его плеч. Поджарые и жилистые, они манили коснуться, хотелось видеть, как мышцы перекатываются под бледной кожей, не скрытой тканью. Сложив полотенце, он наклонился, тонкая струйка волос перетекла через плечо, заставив юношу вздрогнуть от неожиданного щекочущего прикосновения. Мягко насколько это было возможно он стал промакивать рану.       – Синтез подействовал на славу, однако шрам все же останется, прошу меня простить, – тихо сказал мужчина внимательно следя за реакцией.        Тарталья желал исчезнуть, место поражения немного холодило, боль совсем не ощущалась. Он открыл глаза и вместо фиолетовых увидел выцветшие, белёсые, обрамленные красным узоры и плотный бледный бугорок. “О, ну конечно же шрам останется, как же такому промаху и не напоминать вдруг о себе.”       – Как ощущения, Вы так и не ответили? – не отдалившись ни на цунь мужчина смотрел ожидая вердикт.       Шумно вздохнув, Тарталья не желал, ни благодарить, ни говорить правду.       – Господин Чжун Ли, что Вам от меня нужно? — особенно выделив имя все же произнес Чайльд, посмотрев в ответ.       Мужчина методично свернул полотенце отложив в сторону. Он присел на корточки напротив, поднимая взгляд и натыкаясь на ответный — сломленный.       – Поговорим?       – Тут абсолютно не о чем говорить, вскоре я вернусь на Родину и одной лишь Селестии известно, что со мной будет после недавнего происшествия. Я повинуюсь воле своего Архонта, сделаю как скажут, а пока я хотел бы хоть немного отдохнуть, — на одном дыхании выпалил юноша.       — Вы действительно хотите вернуться домой? — ответного взгляда так и не последовало.       — Ну конечно, где еще, как не дома меня ждут — лицо осунулось плечи потяжелели. — Откуда вы знаете исцеляющие техники? Очевидно юноша не хотел продолжать эту тему, Чжун Ли не стал настаивать, смиренно вздохнув и прикрыв глаза.       – Я не имею ни малейшего представления о том, что ты хочешь от меня услышать, – поднявшись и выпрямляясь в полный рост он потирает переносицу.       – Ну, зачем Вам знать вязь символов исцеляющей магии, это же такой тонкий процесс и—       – И что с того, все еще не понимаю, Чайльд — раздражение проскальзывает в голосе, явно недовольный ранее сказанной бравадой мужчина не может отпустить сказанное. Значит нигде больше не ждут, да?       Парень всплескивает руками.       – Да ладно Вам прибедняться, Вы же Архонт, победивший в войне, один из тех немногих, что выжили, властелин Камня, золотой Дракон, перед которым все трепещут в страхе, могущество которого сложно недооценить…       Парень всплескивал руками, нервно жестикулируя, перечисляя заслуги и неподдельно восхищаясь послужным списком Моракса. Чжун Ли вновь посмотрел на него с явным интересом, пропуская половину сказанного.       — ... ну и зачем, попрошу объяснить, такому могущественному существу без изъяна и с бесконечной боевой мощью знать врачевание ? – закончив свою браваду, он резко поднимает голову и впечатывается взглядом в лицо напротив.       — И? – выгнув бровь в недоумении, он сложил руки в замок перебирая большими пальцами, наслаждаясь и впитывая чужую живость. – Прошу меня простить, но я все еще не вижу противоречий в –, не успев закончить его прерывают очередным всплеском рук.       — Ну как же?! Зачем исцеление тому, кого невозможно ранить?       Тарталья сквозит раздражением и в следующую секунду застывает в недоумении — внезапный тихий смех Чжун Ли разбавляет атмосферу, заполнившую пространство между ними.       — Мне лестно от того, что ты так кропотливо изучал мою личность и знаешь столько деталей.       Волна довольства окатила сознание мужчины, а сердце аккомпанируя запело. Дракону внутри явно льстило столько внимания и восхищения его персоной от этого конкретного человека. – Пришлось…. – замявшись он продолжил. – Как Вы можете заметить миссия была у меня не из легких, тщательная подготовка — залог успеха.       – Тем не менее ты все же надеялся победить столь могущественное существо, – несколько лукаво произнесли в ответ.       Тарталью будто окатили ушатом ледяной воды. Замечание прозвучало в сознании ударом молота о наковальню, поднимая волну стыда и раздражения. Мужчина напротив давил своим присутствием и авторитетом. Чайльд, сидя перед ним, ежась от холода и дискомфорта, кожей ощущал эфемерные волны презрения. Ведь как-то иначе нельзя относиться к нему. Он всех подвел, не справился, а теперь вынужденно зализывает раны коих и так было немерено прямо перед тем, кого и должен был одолеть. Ничтожество.       – Что ж, отвечая на Ваш вопрос, – ловя чужую реакцию, Чжун Ли понял свой промах и попытался исправить ситуацию. – И действительно, вышедшим из войны победителем стал я. Но все же и этот исход не исключает некоторые потери и в том числе ранения.       Парень притих, весь обратившись в слух.       – Лечебную магию я стал изучать после особо тяжелых сражений во время войны Архонтов. Как Вы подметили ранее, я и впрямь обладаю некоторого рода регенерацией, что хорошо проявляет себя во время сна, а еще лучше во время длительных спячек, – пытливый заинтересованный взгляд не мог не радовать мужчину, – однако на войне время – никому не доступная роскошь. Далеко продвинуться мне не удалось, – мужчина привлекает внимание неосознанно укладывая ладонь в область своей груди, – как ты можешь наблюдать и у себя, после моих неуклюжих попыток плетения магических символов все равно остаются шрамы.       Тарталья недоуменно пялится на его ладонь, не сильно мнущую ткань в области груди.       – Вы хотите сказать, что и у Вас есть шрамы? – недоверчиво прозвучало в ответ.       – Желаешь взглянуть?       Не дожидаясь ответа Чжун Ли распахивает полы верхнего одеяния, принимаясь расстегивать плотно облегающий торс жилет. От такого зрелища сложно было бы оторвать взгляд и Тарталья, явно опешивший от столь провокационных действий, искоса наблюдал за представлением. Накидку пришлось снять полностью, кощунственно положив на кровать и оставив там лежать смявшейся кучей ткани. Ослабив галстук и освободившись из его пут, он бросил взгляд на парня сидящего перед ним. Его грудь вздымалась из-за явно участившегося дыхания, вгляд метался. Дракон упивался этими эмоциями, словно давно уснувшая охотничья натура продирает глаза и вновь начинает смаковать и наслаждаться метаниями попавшей в клетку жертвы. Мелкие пуговицы рубашки легко поддавались выверенным движениям, и вскоре перед взором Тартальи предстала поджарая смуглость и сила – будто фигура со статуи гео Архонта сбросила каменные оковы и ожила, представ перед ним во всем своем великолепии. Крепкая мускулатура оттенялась приглушенным светом лампы. Однако опасливый пристальный взгляд юноши не зацепил ни единого воспоминания о полученных когда-то ранениях.       – Вы смеетесь надо мной? – он воззрился на Чжун Ли с раздражением.       – Ты прав, статус и могущество, подчиняющие других, не взращиваются в поражениях и смертельных ранах. Их нужно поддерживать, отрекаясь от слабости, не позволяя противникам лицезреть свое поражение ни в едином проявлении.       Чайльд фыркает и отводит взгляд. Столь нагло, что Дракону такое непослушание явно не понравилось, однако разожгло азарт.       – На мне морок, Чайльд – и в следующую секунду заклинание стало растворяться словно рябь пробежавшая по водной глади.       Чайльд невольно задержал дыхание. Плавно спадая, магия один за другим являла под собой признаки давно прошедших битв. Тут и там проступали неровные взбухшие отметины. Одна из таких, диагонально полосуя своей длиной, тянулась, клеймя крепкий стан – явно та, после которой Мораксу пришлось кропотливо изучать путаницу целительных символов.       Чжун Ли стоял ровно, позволяя себя рассматривать. Он наблюдал за тем как парень всматривался в каждый рубец коих было достаточно, чтобы занять его на следующие вязкие минуты тишины.       – Это… – парень приближается, протягивая ладонь, – просто невозможно, как–       Он, останавливая свой порыв, резко поднимает неверящий взгляд, натыкаясь на расплавленное золото чужих глаз. Слишком откровенный, он заставляет замереть. Цепкий и властвующий, приказывает проявить уважение и преклонить голову перед своим могуществом.       Не желая угодить в ловушку окончательно, Чайльд отворачивается, опуская голову, и зажмуривает глаза. Тихо вздыхая, готовится к … к чему-то. Вновь открывая их, вдруг замечает приглушенное сияние, исходящее явно не от лампы. Приподнимая голову, он видит, как этот свет не просто источается, а линиями пульсирует под тканью рукавов вдоль всей длины рук.       – Ваши руки, они …       Тихий шепот прервал Чжун Ли от поглощения чужих эмоций, обращая внимание на свои же руки. Что ж это было весьма ожидаемо. В приступах сильных эмоций сдержать свое божественное начало было достаточно трудно, хотя не то, чтобы он когда-либо старался скрыть эту свою часть. Жизнь давно растеряла все буйство эмоций, а от того и скрывать было нечего.       – Неужто в процессе столь детального изучения гео Архонта Вы пропустили такую важную часть, как описание его внешности.       – Еще скажи, что рога и хвост тоже спрятал, – нервно посмеиваясь пробормотал Чайльд.       – Я понимаю твое любопытство, но не все сразу, — зрачки на секунду по-змеиному сузились, дразня и явно доказывая о наличии упомянутых отличительных черт.       Вслед за манжетами Чжун Ли плавным движением руки поднимается выше и расстегивает кожаный ремешок оплетающий плечевые мышцы. Рубашка ложится поверх уже покоящихся на кровати накидки и галстука. Тарталья скользит взглядом – край грудных мышц резко переходит в угольную черноту, а золото вторит венам. С тихим шелестом глухие перчатки, ранее скрывающие всю поверхность предплечья, одна за другой соскальзывают с длинных узловатых пальцев. Он восхищенно наблюдает, как изначально ровные горящие линии на сильных жилистых руках нагло прерываются рубцами. Испещренные шрамами, рваные полосы особенно ярко горят на местах увечий – так, будто следующая пульсирующая волна заставит тонкую неровно сросшуюся кожу лопнуть и извергнуться обжигающим золотом.       Чжун Ли чуть наклонился и мягко коснулся его подбородка приподнимая и вглядываясь в синеву напротив.       – Победа на то и является ею, что дается с большим трудом, рука об руку идущим с никому не нужными жертвами. Раны остаются не только на теле. Как итог, с войны никто не выходит победителем, однако это я понял слишком поздно, – с явными отголосками горя в голосе произносит мужчина.       Золото глаз страшило и манило оказаться запертым в этой клетке. Чайльд, не в силах оторваться, продолжал наблюдать за вязкими переливами.       – Я… не понимаю       – Чайльд, ты действительно возвращаешься на Родину? – этим вопросом Чжун Ли попытался немного ослабить звенящее напряжение, предостерегая себя от необдуманных действий – и так устроил чуть ли не полноценное представление, коим развлекают посетителей борделей в квартале красных фонарей.       Чайльд проморгался от внезапности вопроса, будто возвращаясь в реальность. Вздохнув он поджал губы и отстранился, вновь сутулясь.       – Конечно, в Ли Юэ мне делать больше нечего, каждый житель твоего государства меня ненавидит и желает смерти, – бесцветно прозвучало в почти полной темноте – возможно ему потребуется попросить заменить масло в лампе.       – Далеко не все тебя ненавидят, – Чжун Ли накинул на плечи рубашку и присел рядом. Золото полос утихло, уже спокойнее продолжая мерцать.       – Ну конечно, я всего лишь то почти до основания разрушил родной дом тысяч людей, украл сердце их любимого Архонта, ну не я, а Синьора, да и вообще ты сам его отдал, но они же об этом не знают, да и –       – Я тебя не ненавижу, – осторожно произнес Чжун Ли, положив ладони по обе стороны от своих ног, опираясь. Правая почти касалась бедра юноши.       Ответная тишина не предвещала ничего хорошего.       – Время, проведенное вместе здесь, в Ли Юэ, действительно дорого моему сердцу, Чайльд, – мужчина украдкой посмотрел в сторону сидящей рядом фигуры. Юноша будто бы не хотел слышать подобное, поджимал губы, хмурясь.       – Это все ничего не значит, это несерьезно, я не могу, я..       – Чайльд, – Чжун Ли накрывает своей ладонью его.       Реакция последовала мгновенно, тепло и осязаемая сила чужой ладони заставляет волну чего-то еще не осознанного подняться из недр плотно упакованных эмоций. Чайльд ощущает будто сейчас распадется на осколки и не сможет собрать себя заново. Чужие пальцы аккуратно, разоблачающе проходятся по костяшкам, скользя вдоль всей длины пальцев, попутно поглаживая каждый тонкий изгиб, каждое мелкое поражение. Это ощущается как пытка, как еще одно личное поражение. Упавшие поверх сложенных ладоней слезы заставляют прийти в себя и выдернуть руку.       — Господин Чжун Ли, уходите, — надрывно произносит он и смотрит опасливо и зло.       Все лицо припекает, в груди ноет и тянет судорогой от еле сдерживаемых эмоций. Они наполняют его до краев, редкими каплями вырываясь наружу, обнажая еще больше. Ладонь мужчины родительским жестом тянется к лицу, стирая, впитывая чужую боль.               Это стало спусковым крючком.              Чайльд чувствовал как эмоции волнами бушуют в сознании, унося водоворотом, лишая возможности дышать. Следующий вдох оборвался новым, еще более коротким, не давая ему и шанса на успокоение. Он чувствует как не может надышаться, как судорожно хватает ртом воздух, в попытке протолкнуть его дальше, чтобы наполнить легкие. Чужая теплая ладонь мягко коснулась задней стороны шеи, заземляя, даруя опору. Сдавшись он следует за этим касанием, попадая в плен рук и позволяя себе окунуться в годами сдерживаемую пучину чувств.       Чжун Ли ощущал судороги прошивающие тело юноши, его короткие вдохи, еле наполнявшие легкие и заставляющие дрожь усиливаться.       — Аякс, дыши, глубоко, вместе со мной, давай же, – ровным тоном, давая четкие указания, отозвался голос.       Чайльд пытался уловить мерный ритм дыхания, через раз вторя расширяющейся грудной клетке мужчины — больше ощущая, нежели слыша чужое дыхание. Руки Чжун Ли с нажимом потирают чужие плечи, опускаясь до локтя и снова возвращаясь выше, разгоняя кровь и отвлекая.       Проходят минута за минутой. Медленно, вдох, а за ним еще один – у Чайльда получается усмирить нахлынувшую панику. Стыд и смущение накрывает следом.       – Откуда тебе известно мое имя, – осипшим голосом произнесли разрывая тишину. Отодвигаясь, Чайльд не решается посмотреть в глаза, чужие руки неохотно отпускают его.       – Не ты один изучал своего будущего противника.       Горький смешок в ответ дал понять – критический момент миновал.       — Чем же я заслужил столько внимания, — парень приходил в себя, сжимая и разжимая пальцы рук.       — Твоя личность далеко не такая посредственная, как ты о ней думаешь.       — Хватит, я не хочу сейчас об этом говорить, — он в достаточной степени осведомлен о своей незаурядной личности, слушать что-либо еще просто тошно.       — Позволь мне проявить еще одну вольность, — приближаясь и протягивая руку, Чжун Ли касается ею плеча. — Я не причиню дискомфорт, лишь покажу кое-что интересное.       Тарталья настолько сильно был опустошен произошедшим, что ему уже было все равно, кто и что с ним собирается сделать. Он повернул голову и увидел, как золотистые волны начинают медленно расползаться по коже, окутывая своим свечением. Переливаясь они будто воск стекают и ложатся поверх израненной в боях кожи и застывают броней. Чужая ладонь переходит на лопатку и проводит вниз вдоль змейки позвоночника, останавливаясь на пояснице. Невольно выгнувшись от щекочущего ощущения он все же поднял взгляд на мужчину.       — Посмотри на себя, — Чжун Ли мягко придерживал за поясницу. — Без всех этих шрамов ты бы не являлся собой, не стал бы тем, кого называют бесстрашным воином из Снежной, не был бы тем диким смерчем на поле битвы, о заслугах и победах которого ходят слухи. Царица гордится тобой. Подумай об этом.       Чжун Ли встает и направляется к двери, попутно застегивая рубашку и облачаясь в перчатки.       — Я попрошу дополнительный комплект одежды, — и выходит из комнаты.       Оставшись один в полумраке, Чайльд в полной мере ощутил свое состояние. Перенапряжение скопилось у макушки, тяжестью растекаясь к глазам, притупляя восприятие всего происходящего. Горло першило, а мышцы ощущались комками ваты — не пошевелиться без дополнительных усилий. Он скользнул взглядом по своим рукам, по памяти прослеживая, но не наблюдая там ни единой отметины. Но он чувствовал, что все они остались на местах, стягивая кожу и топорщась. Тяжелый вздох разбавил тишину. Размышлять на этот счет не было сил.       Поднявшись он направился к истерзанному годами шкафу — если ему не изменяет память, неприметный халат очень кстати дожидался там своего часа.       Переодевшись и все же складывая одежду как полагается, он возвращается к кровати, беря в руки пиалу остывшего чая. Терпкий вкус трав отдавал горечью на языке.       — Я рад, что ты всё же притронулся к чаю, он поможет прийти в себя.       Мужчина проходит в комнату и ставит на стол еще одну лампу тут же поджигая, одежда отправляется висеть на спинке стула за ненадобностью. Все тот же знакомый приглушенный мягкий свет расползается по столу, неровными пятнами затрагивая стены.       — Я вижу, тебе стало лучше, — мужчина подошел и прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу юноши.       — Можно и так сказать.       Чжун Ли заметил, как тяжело ему было говорить, как дрожь утихла, оставив после себя тяжесть усталости и сонливость. Ему позволили наблюдать за столь откровенными душевными терзаниями, разрешили успокоить и быть рядом. Он искренне благодарен за эту возможность, жадничая и надеясь на еще большее снисхождение к себе.       — Это не может не радовать, — Чжун Ли мимолетно махнул рукой, отзывая заклинание, — тебе следует отдохнуть, на сегодня хватит разговоров.       Чайльд этим вечером позволяет себе утонуть в своей слабости без остатка. Разрешает себе хоть раз в жизни почувствовать, что он может отпустить контроль, пока сам гео Архонт баюкает его в своих руках, рассказывая о давно минувших битвах.       

***

Следующее утро встречает Чжун Ли серостью и душной влажностью. Кровать пустует, а на столе лежит записка – единственное доказательство пребывания здесь еще одного человека. Скачущие по бумаге буквы гласят: “Пусть воспоминания о встречах со мной продолжают отливать золотом в вашей памяти, господин Чжун Ли.”       Ведь иного выбора нет, верно?              Но он сделал его вопреки.