о клумбах и цикадах

часы бьют полуночь. секундная стрелка мчится поперек: видно, торопится. короткое мгновение, указательницы застывают. время остановилось или, может, его кто-то заставил? пурпурный, нагретый туловищем плед бережно кутает в себя. джисон мечтательно ютится в нем, пока гирлянда вместе с настольной лампой подсвечивают нежданно явившееся тепло, а стекольный скрежет рассеивает туманные раздумия. дослышиваются неразборчивые бубнения, а кожей чувствуется сквозняк, которому, прежде чем покой не нарушился, препятствовала оконная дверца. стало известно, от чего (от кого) заглохнули часы и воспряла теплота. — пустишь? — мямлит гость. — через дверь никак? — плед пришлось бросить в постели с целью облокотиться на подоконник. — никакой романтики с тебя, — вздохнул он, — у меня все с собой. минхо вручил диковинку в доверительно-раскаленные ладони, отвлекаясь на карман чернильных джинс. — даже перекур, как ты и просил. — бросает табачную пачку нездоровых безделушек прямо в пол. — так уж и быть, залезай. — пижамный рукав тянется в помощь, за него хватаются морозные благодаря улице пальцы, — тебе повезло, родители не дома. в ответ он знающе улыбается и указывает пальцем в лепестки. — как называется? — душица, — рассматривая врученную веточку, по-учительски утверждает джисон, — только это не совсем цветок. — зато красивая, — минхо дóбро пожимает плечами. почти вслух витает мысль «такая же, как ты». в его зрачках ветви душицы, ресницы словно ростки маргариток, вместо носа аккуратная сирень, а на губах распушились камелии. из клумбы вылез? минхо необыкновенен и порой бездумно влюбчив. он в любую рандомность готов предложить творить поцелуи, или без спроса сплести языки в спонтанную романтику. ему совсем неважно, если кто-то их заметит, он будто не здесь, не с этой планеты. он нечаянно останавливает часовые стрелки, неточно читает мысли, электически-любяще ударяет током, и хану это бесспорно по душе. — и то верно, — джисон подбирает вредящую легким упаковку и пересаживается за рабочий стол. в цветочный склад помещается новый экземпляр, под ним чертится изящная фломастерная подпись, а к зубам прилипает неновая никотиновая трубка. дым растворяется также моментально, как и мысли при появлении минхо. душица отблескивает лиловым окрасом по глянцевым страницам гербария, но это лишь мысленно — цветы (веточки кустов) не светят. за распахнутой форточкой трещит оркестр грохочущих цикад-барабанщиц в припевку со сверчками, чья роль определилась как махонькие гитаристы. перед глазными яблоками расплываются абстракции комнаты, каждый предмет причудливо размывает. баночка с засохшими небесными линзами и обваленная хламом музыкальная шкатулка теснятся на столе рядом с космически стеклянным шаром, внутри которого проживал макет вселенной. при попытке встряхнуть его вселенная билась в коротких конвульсиях. и при взгляде жданного гостя она повторяется в своих действиях. — ты же не против? — минхо нарочно не озвучивает мысль полностью. — не против. и током забило. в квартирную дверь, установленную за коридор отсюда стучит родительница, позабывшая ключи на тумбе в гостевой. она додумается, что ей здесь откровенно не рады ровно через десять секунд. и мысли прочитались. подозрительно и поразительно. ледяное оконное дуновение — вдохновение? — сигаретные страсти, доблестное завершение четвертого гербария и падший фломастер, отныне живущий под столом. все оно волшебно вмещается в комнату с пурпурным пледом. и время разрушается. секундная стрелка свалилась в плинтус. не следовало так спешить. в запястьях необъяснимо подожгло, когда цветочный минхо проворно затерялся в пути. с ним ничего не случится — его охраняют микро-музыканты. проход в дом своевольно отворился, время непрошено воскресло, плед остыл. или, возможно, замерз. как-то все нехорошо.