Фикция

      Августу душно. То ли из-за удушливой тишины в салоне машины, то ли из-за летней жары, густой и вязкой, давящей на голову, как низкие тучи, застилающие небо и всё больше чернеющие, но всё никак не готовые разрешиться дождём. Август просит открыть все окна и включить радио, и разумеется, водитель немедленно (и всё так же молча, лишь согласно кивнув головой) исполняет обе просьбы.       Ровно две минуты Август может дышать. Лёгкий сквозной ветерок касается чёрных кудрей, а электронная музыка, напомнившая о сумасбродных школьных вечеринках, разливается по салону глухими басами.       Но трек заканчивается, и радиоведущая объявляет следующую композицию из дебютного альбома восходящей звёздочки из Бьорстада, уверенно ворвавшейся в шведские чарты. Из аудиосистемы раздаются мягкие звуки клавишных, вступление к тошнотворно слезливой песне — наверняка все школьницы Швеции уже добавили её в свой плейлист и разобрали билеты на первый концертный тур. Слащавый голос затягивает отвратительно лирический куплет о несчастной любви.       Откуда-то издалека доносится раскат грома, оконные стёкла ползут вверх и следом о них ударяются первые крупные капли. Август чувствует, как его виски сдавливает, словно обручем, и просит водителя выключить чёртово радио.       А спустя каких-то полчаса Август, превозмогая тошноту, лучезарно улыбается фотографам, машет им рукой, выходя из авто («улыбаемся и машем, улыбаемся и машем» — крутится в голове цитата голосом мультяшного пингвина). Даёт интервью прямо на крыльце королевского дворца, пока журналисты с федеральных каналов и новостных газет толпятся на ступеньках — конечно же, в шведской армии все равны, и он, как принц, нёс свою службу без поблажек, наравне со всеми, и разумеется, это его долг не только как будущего правителя, но и как гражданина — и кидает мимолётные взгляды на Яна Олофа, чтобы убедиться, что говорит всё, как надо. Обнимает тётушку под слепящие вспышки фотокамер, ощущая, как голова раскалывается надвое.       Почтительно отступив на шаг и выпрямившись, Август лишь теперь обращает внимание на Вильгельма, застывшего истуканом за спиной королевы. Он держится отстранённо, словно лелеет напрасную надежду остаться незамеченным. Когда королева пропускает его вперёд, будто невзначай коснувшись плеча мягким жестом ладони, Вильгельм шагает навстречу Августу. В каждом движении кузена ощущается скованность, и пару секунд Август колеблется — должен ли он обнять его или ограничиться простым рукопожатием? Но пауза становится неловкой, и Августу ничего не остаётся, кроме как притиснуть Вильгельма за плечи, даже через пиджак ощущая, как холодна его рука на спине. Братские объятия, воссоединение семьи, красивая картинка на первой полосе — ведь именно этого хочет публика?

***

      Головная боль не ослабевает до конца вечера. Август ужинает с королевской семьёй, и тётушка любезно интересуется его успехами в армии. Иногда к разговору присоединяется герцог, вспоминая годы своей службы. Вильгельм молчит, терзая мясо на своей тарелке вилкой и ножом и должно быть, чувствуя себя лишним.       Но правда в том, что Вилле на своём месте, на месте младшего сына, бунтаря, которому всегда позволено чуть больше, позволено быть собой, в то же время оставаясь членом семьи. А Август — чужеродная деталь, которую приделали на место Эрика, пытаясь заделать образовавшуюся пустоту. Вроде бы и часть семьи, а вроде бы и не считается.       Королева спрашивает о поступлении в университет, и конечно же, у Августа готовы ответы, на которые она ответит одобрительным кивком. Каждая правка к его жизни согласована с Яном Олофом. Никто уже не спросит у него, кем он хочет быть. Высшее образование, безусловно, необходимо, но ни на одном факультете не учат быть королём.       Август ночует в комнате Эрика и это кажется ему неправильным. Словно он отбирает у Эрика его непрожитую жизнь — место за столом, место в доме, место на семейных фотоснимках. И вся королевская семья видит в нём самозванца, фикцию на месте дорогого сына и брата, но молчаливо принимает условия этой странной игры. Август хотел бы знать, испытывал ли Вилле то же самое, ночуя здесь в свою недолгую бытность кронпринцем. Эрик смотрит с фотографий на стене словно с немым упрёком вопрошая: «Ну что, каково тебе быть мной? Нравится? Этого ведь ты всегда хотел?»       Дворецкий по просьбе Августа приносит для него бутылку вина и один бокал. Головная боль всё никак не проходит, но Августу кажется, что хуже уже не будет, а оставаться наедине со своими мыслями трезвым совсем не хочется. Август садится прямо на пол, облокотившись на кровать, и открывает приложение Инстаграм в своём телефоне. Цедит вино из бокала мелкими глотками. По обыкновению смотрит, как дела у Винсента и Нильса. Собирается написать им с предложением пересечься как-нибудь на днях, но откладывает на другой раз. Подавляет в себе желание проверить полупустой аккаунт Сары, который она почти не обновляет, и вместо этого открывает страницу Вильгельма.       Его последняя публикация была сделана неделю назад — в ней Вилле на фоне радужного флага лаконично поздравляет квир-сообщество Швеции с началом месяца гордости и обещает присоединиться к ЛГБТ-прайду в этом году. Почему-то в одиночестве, хотя год назад, в прошлом июне, выставлял совместное фото с Симоном, где они весьма целомудренно держатся за руки, накинув на плечи один радужный шарф на двоих.       Август отбрасывает телефон за спину, на застеленную кровать, поднимает полупустой бокал, улыбаясь Эрику на фото, и выплёскивает остаток содержимого себе в рот.

***

      Девушки с третьего курса выпускают тематическую стенгазету. В прошлый раз они решили приурочить её к празднованию первого мая, кажется в ней рассказывалось что-то о солидарности трудящихся и смысле демонстраций — Август не вчитывался в её суть, но среди старшекурсников разгорелся нешуточный спор о политике.       Новый выпуск оказывается посвящён Международному дню борьбы с гомофобией и трансфобией, и внимание Августа привлекает яркое оформление в цветах радуги. Вместо кричащих лозунгов и заголовков — небольшая статья о краткой истории прайдов, к которой приложены фотографии нарядных людей с цветными флагами, с плакатами «любовь есть любовь» и «любовь побеждает», смеющихся, обнимающихся, свободных.       Эрик подходит и хлопает Августа по плечу ладонью, мимолётно взглянув на предмет его интереса. Его губы кривятся в саркастичной усмешке, искажающей черты красивого лица. Август чувствует себя пойманным с поличным, хоть и не делал ничего дурного — разве есть что-то зазорное в чтении школьной газеты? Но кончики его ушей пылают, а под воротником рубашки расползается удушливый жар.       — Я погляжу, кто-то уже возбудился? — Эрик смеётся. — Есть что-то, что нам стоит о тебе знать, Август?       Август выдавливает из себя смешок, но выходит неискренне. Эрик поддевает его локтём, и тычок в бок оказывается ощутимо болезненным. Стоит отшутиться и перевести тему, как обычно, но его язык словно немеет.       — Я начинаю опасаться заходить с тобой в раздевалку. Держи себя в руках, если увидишь мой член, окей?       Позади доносится смех сокурсников Эрика, до сего момента Август даже не замечает их присутствия. Он не решается обернуться и посмотреть в их лица, перед его глазами лишь одно — тонкое, заострённое, с ямочкой на подбородке, чётко очерченной нижней челюстью и высоким лбом.       Парням их возраста свойственны гейские шутки. Все вокруг то и дело отпускают двусмысленные шпильки, и Август не обратил бы никакого внимания… будь это кто угодно другой. Но по манере Эрика сложно понять, шутит он или серьёзен. Может быть, в глубине его тёмных, холодных глаз скрыто разочарование? Или он уже давно прочёл Августа насквозь? Презирает его, но продолжает играть в любезность?       Август хлещет вино из горла. Он надеется забыться, отключить беспрерывный и хаотичный, как заедающая кассета, мыслительный процесс в больной голове, но чувствует, как проваливается в прошлое и вязнет. Эрик на фото обнимает его за плечи, и Август обхватывает себя одной рукой, пытаясь вспомнить, каково это. Пальцы стискивают ткань рубашки, слегка царапая плечо. Он по-глупому боится забыть Эрика, но совсем не хочет помнить некоторых вещей.       Пьяный Эрик совсем неотличим от себя трезвого. Неважно, пьёт он виски, вино или пиво, в компании друзей или на шумной тусовке. Сдержанный и исполненный чувства собственного достоинства, он всегда держится на голову выше других.       — Иди сюда, — подзывает он Августа, вальяжно откидываясь на спинку дивана. — Совместное фото.       Август садится рядом и закидывает ногу на ногу, пытаясь подражать Эрику в его привольной позе. На плечо расслабленно ложится чужая ладонь, и Август улыбается в камеру айфона — наверное, чересчур широко, обнажая зубы.       — Она от тебя без ума, — немного пьяно выдыхает Эрик ему на ухо. Запах мятной жвачки мешается с алкогольным вишнёвым ароматом настойки. — Ингрид, подруга Эммы. Ты слепой, если не видишь.       Вся школа знает, что Эрик встречается с Эммой, миловидной блондинкой со второго курса. И конечно, нет ничего удивительного в том, что все парни мечтают о её лучшей подруге, тем более той, что считается общепризнанной красавицей. У Ингрид густая копна тёмно-рыжих волос, совершенно колдовские зелёные глаза и вечно скучающее выражение лица. Любой первокурсник был бы без ума от счастья, если бы девушка из старших, и тем более — такая, как она, обратила на него внимание. За исключением Августа.       Но Эрик смотрит на него выжидающе. Эрик с намёком кивает в сторону стройной фигуры на танцполе и толкает его в плечо. Эрик ведёт себя так, как ожидают от друга в подобной ситуации. И Август не смеет разочаровать его. Август танцует с Ингрид и подливает ей вина. Август уходит с вечеринки вместе с ней.       Он кончает слишком быстро. Ингрид ласково обвивает Августа руками и говорит, что с ним всё в порядке, успокаивает его таким тоном, словно это её вина. Августу всё равно, как было бы всё равно и если бы она жестоко посмеялась над его неопытностью. Он не расстроен своим провальным сексуальным дебютом — он даже рад, что его всё-таки способны возбуждать девушки.       Но почему-то, оставшись один в своей тёмной комнате, лёжа на сбившейся простыни и наполовину голом матрасе, Август беззвучно захлёбывается слезами почти час. Виной тому алкоголь или подростковые гормоны — объяснит он это для себя чуть позже.

***

      Август прижимает ещё холодную бутылку вина к ноющему виску. Кто-то дважды коротко стучит в дверь, а затем, не выждав паузы, отворяет её.       — Можно? — Вильгельм делает два шага от порога, и лишь потом спрашивает.       Август кивает и жестом приглашает его к себе. Сейчас он не откажется от чьей угодно компании, лишь бы заглушить навязчивый шум своих мыслей бессмысленной болтовней. Или даже криками со взаимными обвинениями — наверняка у Вилле осталось, что ему высказать, если он сам пришёл к нему после того, как избегал целый день.       — Мне казалось, ты игнорируешь моё существование, — озвучивает Август свои мысли.       — Мне пора прекращать вести себя, как ребёнок, — вздыхает Вильгельм, усаживаясь рядом с ним на пол. — Только пожалуйста, давай без извинений. Я здесь не для того, чтобы обсуждать события двухлетней давности.       — Я слышал, Симон выпустил альбом, — Август жестом предлагает Вилле вина и выливает в бокал остатки. Получается наполнить его почти доверху. — Я всегда знал, что этот парень далеко пойдёт, но было так неожиданно услышать его по радио.       — Да, Симон жил этим альбомом целый год, — кивает Вильгельм, но как-то безучастно, пригубив вина из бокала. — В этом году он едет в тур по стране. Он проделал большую работу, и заслужил этого, как никто…       Август поднимается на ноги лишь затем, чтобы нажать кнопку, установленную на прикроватной тумбочке. Надо было просить дворецкого принести сразу две бутылки, потому что сейчас он нуждается в ещё одной. Он хочет сказать, что должно быть, пиар-команда королевского дворца проделала ничуть не меньшую работу, чем Симон, но решает смолчать. Вместо этого, он как можно осторожнее спрашивает:       — Поэтому его не было с тобой сегодня?       — Нет, дело в другом, — Вилле кажется растерянным, словно ему только что нежданно-негаданно влепили оплеуху. — Мы с Симоном… Мы расстались незадолго до выпускного.       Август роняет удивлённое «хм», но даже не может понять, что именно производит на него такой эффект. Все расстаются, а особенно в их возрасте. Иногда сходятся снова, а иногда разбегаются насовсем. И в случае Вилле и его парня, удивляться бы стоило тому, что они не разбежались ещё раньше, дотянув аж до третьего курса.       Наверное, дело в том, что он с некоторых пор не воспринимал Симона отдельной личностью, существующей вне отношений с Вильгельмом. Человеком со своими эмоциями, проживающим свою отдельную жизнь, а не просто придатком к Вилле. А расставание — это всегда что-то о двух самостоятельных личностях, которые принимают решение закончить отношения и продолжить идти разными дорогами.       Вторую бутылку приносят быстро, вместе с дополнительным бокалом. Бокал остаётся нетронуто чист — Август пьёт из горла.       — Почему вы расстались? — спрашивает он. Кажется, вопрос звучит слишком настырно, и Август добавляет: — Если не секрет.       Вилле улыбается в бокал и тихо фыркает.       — Мы оба переросли эти отношения и эти чувства. Так бывает.       Он замолкает, подставляя Августу опустевший бокал. С минуту они не смотрят друг на друга, откинувшись на кровать и глотая алкоголь. Август собирается нарушить тишину, заговорив первым, но Вильгельм обрывает его ещё на мысли, зародившейся в голове и не достигшей кончика языка. Он продолжает.       — Знаешь, два года назад мне казалось, что всё дело в моём титуле кронпринца, и если убрать ровно один мешающий фактор, то и всё остальное магическим образом наладится. Но правда в том, что мы не подходили друг другу с самого начала, и проблема даже не в деньгах и статусе, никогда не была. Просто мы искали причину во всём, кроме самих себя.       — Ты как? — чересчур заботливо интересуется Август, ободряюще коснувшись руки Вилле своей. Здесь и сейчас, под алкогольными чарами, троюродный брат кажется едва ли не самым близким человеком, который есть у него в мире.       — Я справляюсь, — отвечает тот, вымученно улыбаясь. — Я вынашивал это решение полгода в своих мыслях, а потом узнал, что не я один. То, что случилось, случилось бы рано или поздно, и я рад, что мы закончили это до окончания старшей школы, а не спустя десять лет в браке или что-то вроде того.       — Не жалеешь, что отрёкся от титула? — спрашивает Август.       — Ни капли, — смеётся Вильгельм, мотая головой. — Теперь я окончательно убедился: я сделал это не ради Симона, я сделал это ради себя. Я могу быть собой без оглядки на партнёра, неважно, один я или в отношениях с кем-то. Наверное, я должен благодарить тебя за эту возможность.       Август улыбается, как человек, которому уже поздно о чём-то жалеть. Ему не на кого скинуть груз ответственности, некому сказать «разбирайся сам, я устал». У него нет запасного варианта. А у Вильгельма был — Август. А потому ничто не заставит Августа сомневаться в единственном правильном решении за всю жизнь.

***

      — Жаль, что его нет сейчас здесь, — говорит Вильгельм, и тычет пальцем на портрет Эрика.       Он немного пьян и его тянет на сантименты. Август миновал эту стадию многим раньше, и почти лежит, запрокинув голову на кровать.       — Ты так думаешь? — фыркает Август, тут же пьяно икнув.       — Ага-а, — мечтательно тянет Вилле. — Знаешь, я так жалею, что он не дожил до моего выпуска. Эрик был замечательным старшим братом, но мне всегда хотелось, ну знаешь, увидеть в нём друга, а не просто недостижимый идеал и образец для подражания. Мне казалось, что вот я окончу школу и смогу быть с ним на равных, как взрослый со взрослым, а не как ребёнок, чьи проблемы ему приходится решать. Я даже, помню, завидовал тебе.       Алкогольный градус развязывает ему язык, делая куда более словоохотливым, чем обычно. Август же, напротив, молчаливо слушает его лирические монологи и полупьяные исповеди — про школу, про отношения и ориентацию, про семью и дружбу, а теперь вот про Эрика.       — Да нечему завидовать, — с тихим смешком он тянется, чтобы потрепать Вильгельма по вновь отросшим русым волосам. — Правда, нечему. Он заботился о тебе больше всего на свете и всегда желал тебе счастья.       Август хочет умереть. Ему уже двадцать один год — ровно столько, сколько было Эрику, когда он погиб. А значит, ещё немного и ему не на кого будет равняться, кроме самого себя. Быть старше Эрика кажется чем-то чудовищно неправильным. Вильгельму, в отличие от него, ещё только предстоит принять это за долгие два года, которые пролетят в одно мгновение.

***

      — Дам тебе десять тысяч крон, если угадаешь, у кого первого встал на посвящении!       Август тянет губы в широкой улыбке и поворачивает голову вбок, глядя на Вильгельма сквозь мутновато-прозрачную пелену перед глазами. Он лежит на спине, вытянувшись в полный рост прямо на большом ворсистом ковре. Вилле сидит рядом, сложив ноги по-турецки, и сосредоточенно печатает что-то в телефоне, сощурив глаза. Августу хочется отобрать у него чёртов мобильник, заставить выронить, вырвать прямо из рук — лишь бы снова вернуть себе внимание, лишь бы не оставаться одному в этом хаосе своих мыслей.       Они проговорили пару часов без умолку, навёрстывая упущенное, восполняя многочисленные пробелы, образовавшиеся за два года. Но вино заканчивается, а вместе с ним и темы для разговора. И единственное спасение Августа — раскрыть последнюю карту, оставшуюся на руках.       — Я не знаю, — пьяно хихикает Вилле, мотая головой, отчего чёлка почти падает ему на глаза. — Я бы предположил, что у Нильса, но это как-то просто за десять тысяч, правда?       Август тянется рукой к последней по счёту опустевшей бутылке в надежде, что на дне ещё осталось хоть немного вина. Отяжелевшее, затёкшее тело кажется неподъёмным, словно прямо на грудь ему положили груз весом в тонну. Август открывает рот, подставляя его остаткам вина, но вместо этого они стекают по его щеке и расползаются тёмно-алыми пятнами на светлом ворсе ковра.       — У меня! — со смехом выпаливает Август, вытирая лицо прямо рукавом своей белоснежной рубашки. — Сегодня остаёшься без приза!       — Что? — Вильгельм округляет глаза, несколько секунд вглядываясь в его смеющееся лицо, и всё же беззвучно роняет свой телефон из рук на ковёр. — Да врёшь ты всё!       Он начинает смеяться, вторя Августу, и почти что складывается пополам. А сам Август, охваченный приступом безумного веселья, уже катается по полу, обхватив себя рукой поперёк талии. Августу снова душно, словно в комнате почти не осталось кислорода, и он тратит его остатки на этот истерический смех. Негромкий смех Вилле тонет среди гомерического хохота третьекурсников.       Руки связаны за спиной. Он сидит на коленях совершенно без одежды и всякой возможности прикрыться. Кто-то несильно хлопает его по щеке, почти вместе с этим кто-то другой даёт подзатыльник, а кто-то третий толкает ладонью в плечо. Он стоически терпит эти безболезненные тычки, которые можно было бы назвать шутливыми — будь ему хоть немного смешно. И ещё множество таких же тычков. Унизительно.       — Ну всё, достаточно с него! — знакомый голос перекрикивает гул, царящий в помещении.       Кто-то подходит к нему и не церемонясь пихает ладонью в лоб, заставляя поднять голову. Он встречается взглядом с насмешливыми глазами Эрика. Но самое постыдное — он всё ещё возбуждён.       Август жмурит глаза и из них брызжут разноцветные искры. Искры сменяются обжигающими каплями, а смех — задыхающимися всхлипами, застревающими в горле.       Заботливые руки обнимают его и вытаскивают на свет из чёрной бездны отчаяния. Вильгельм гладит Августа по спине меж лопаток, по тёмным завиткам волос, позволяя уткнуться в своё плечо и спрятать зарёванное лицо. Август сглатывает комок в горле и затихает в тёплых объятиях.       — Всё хорошо? — тихо спрашивает Вилле, заставляя Августа вздрогнуть от приятного щекочущего шёпота, коснувшегося его уха.       — Вроде бы, — неуверенно откликается Август севшим голосом.       Вильгельм обхватывает его лицо ладонями и заставляет посмотреть прямо на него. Август видит его побледневшее, взволнованное лицо перед собой, и стыдится своего выплеска эмоций.       — У тебя всё лицо горит, — Вильгельм хмурится и прикладывает тыльную сторону ладони к щеке Августа, а затем и к его лбу. — Сейчас я отведу тебя умыться, хорошо?       Он говорит с Августом, как говорят с маленькими детьми и душевнобольными. Август не хочет думать, кем из этих двух он сейчас является. Но прямо сейчас ему хочется, чтобы кто-то решил всё за него, и он безропотно принимает роль опекаемого.       Вильгельм настраивает воду в кране, быстро ополаскивает лицо и руки и отступает в сторону, пропуская Августа. Прохладная вода делает легче. Несколько раз плеснув ею на своё лицо и шею, игнорируя намокающий воротник и рукава рубашки, Август поднимает голову и заставляет себя посмотреть в зеркало.       Перед ним предстаёт жалкое зрелище — покрасневшие глаза и болезненно опухшие веки, красный кончик носа, перекошенные губы и беспорядочно встрёпанные кудри. Завтра на этом лице снова будет сиять очаровательная улыбка, а эти волосы будут уложены безупречными локонами, но прямо сейчас хочется оставить всё так, как есть.       Капли воды стекают по лицу. Август легко приходится мокрыми пальцами по линии роста волос, чтобы немного освежиться. Через отражение в зеркале он смотрит на Вилле, терпеливо держащего для него полотенце. Затем снова на себя, и упирается ладонями в края раковины, сжав их пальцами.       — Я бисексуал, — произносит он вкрадчиво, пытаясь осознать для себя смысл сказанных им слов. Почему-то кажется важным произнести их перед зеркалом, словно это придаёт им больше значимости. — Я никогда не говорил этого раньше.       Вилле мягко касается его плеча, заставляя развернуться, и тянется закрыть кран второй рукой. Он осторожно промакивает лицо Августа мягким полотенцем и убирает его волосы со лба.       — Нужна огромная смелость, чтобы принять себя, я знаю, — тихо говорит он. — И ты не обязан признаваться в этом кому-то, если не хочешь. Но если что, знай, что я буду рядом.       — Ты хочешь, чтобы я опять разревелся, да? — смеётся Август с каким-то облегчением. Он ловит руку Вильгельма в свои и тихо произносит: — Спасибо.       Дышать становится легче.