За тысячами прутьев мира нет

Пантера Стал взгляд её безжизненным — всей сутью, мучительным — в мельканье прутьев — свет. Вся жизнь её — стена из тысяч прутьев, за тысячами прутьев мира нет. Пластичный шаг, неслышный и упругий, извечного круженья полусон, как танец силы в наименьшем круге, где воли заглушённый слышен стон. Лишь изредка спадает с глаз завеса, бесшумно. — Тотчас образ входит внутрь, в молчаньи тела не находит места, и в сердце завершает путь. Райнер Мария Рильке       Он сам не знал, как всё это началось. Наверное, было любопытно, как всегда, а природа его любопытства такова, что, стоит разуму зацепиться за что-то, отпустить это что-то уже было нельзя. Любопытство было, точно зуд, что никак не пройдет, пока не сведет с ума, так что удовлетворить его он должен во что бы то ни стало.       Так Стайлз оказался в Доме Эха, в секретной тюрьме, где держат чудовищ. И Питера Хейла.       Стайлзу пришлось долго уговаривать, льстить и подкупать, пока его не впустили, однако ж войти в камеру, в которой держат Питера, не разрешили, но позволили заглянуть в клетку Питера через дверное окошко. Глупости, но от этой клиники и в особенности от этой тюрьмы у Стайлза мурашки по коже. У него остались плохие воспоминания об этом месте, по-настоящему плохие, но ему было необходимо убедиться, что Питер еще здесь, необходимо было увидеть его собственными глазами. Может быть, именно потому от Дома Эха у него мурашки по коже, что он знал, чем здесь занимаются, а вот почему ему хотелось встретиться с Питером, он и сам не понимал.       Оказавшись на месте, Стайлз разочаровался. Питер лежит на койке, которая выглядит в точности, как койка в палате Стайлза во время его пребывания здесь. Питера зафиксировали («Зафиксировали аж пятью ремнями», — шепчет в голове Стайлза голос, подозрительно напоминающий Оливера), он что-то бормочет про себя. Оборотень выглядит жалко в пропотевшей футболке, с прилипшими ко лбу волосами и совсем не похож на гения преступного мира, погубившего столько людей и сумевшего восстать из мертвых. Он выглядит... сломленным. И обезумевшим. Будто ему здесь самое место. — Что с ним? — спросил он санитара, который сопроводил его сюда.       Мужчина только пожал плечами. — Накачали до отказу.       Ответ оставил Стайлза в состоянии легкой тревоги. Он взглянул через окошко на ремни, на бледность кожи Питера, и невольно к нему возвратились собственные воспоминания о том, как он очнулся на кафельном полу, после того как Брунски вогнал ему в задницу шприц с успокоительным. — Питер? — тихонько позвал он, а затем, когда Питер не отреагировал, повторил чуть громче. На миг Хейл перестал бормотать и медленно повернул голову в сторону, моргая глазами, и вдруг всем телом напрягся, и, рыча, стал вырываться из ремней. Стайлз отшатывается назад и в ужасе таращится на Питера. Тот в панике начинает кричать, широко раскрыв глаза и уставившись на что-то, видимое только ему. — Время вышло.       Стайлз почти забыл о санитаре и всем телом вздрогнул от его слов. — Что... что случилось с ним? Почему он кричит? — какие ужасы могли заставить такого человека, как Питер Хейл, так кричать? — Не знаю, мне всё равно, — ответил санитар. — Он такой всегда. Все они такие. А теперь шевелись, или я сам заставлю тебя шевелиться.       Крики Питера, кажется, преследуют Стайлза всю дорогу от Дома Эха, и он не мог отделаться от чувства, что что бы там ни случилось с Питером — или, не приведи Господь, до сих пор с ним происходит, — этого не заслужило даже такое чудовище, как Питер Хейл.