Всегда здесь, всегда для Вас

Мастер понимает, что что-то происходит, когда неизменно безмятежное море за окном их прибрежного домика начало беспокойно, тревожно выть, волны, прежде ленивые и тихие, теперь вспенены, вздыблены, как шерсть на загривке дикого зверя. Они, подгоняемые яростно свистящим восточным ветром, пригибаются ко дну, чтобы взлететь ввысь, роняя острые соленые капли во все стороны, ударять пушистыми белыми лапами о пологий край песчаного пляжа. С того берега моря неумолимо надвигалась буря, черная, напряженная и заряженная электрическими импульсами, выпускающая сверкающие стрелы разгневанного Зевса, разившие и воспламеняющие сухоцветы и кусты. Рев волн и завывания ветра доносятся до Мастера сквозь открытое окно, до которого запоздало долетали брызги слез утонувших моряков и тоскующих русалок. Следом за природными предвестниками катастрофы разнесся тяжелый, гулкий перебой шаркающей походки. В очередной ослепляющей вспышке молнии под аккомпанемент стаккато тысяч барабанов грозы страшно распахнулась дверь, и ночной гость застыл в растянутом на тысячелетия мгновении темной сломленной статуей. Воланд. Мастер уже успел захлопнуть деревянные ставни окон и спешно повернулся к своему Дьяволу, напряженно и беспокойно всматриваясь в его фигуру, готовый в любой момент подорваться к нему. Сердце, вторя стихии, билось часто-часто где-то в горле, намереваясь выпрыгнуть изо рта прямо под ноги, точно выброшенная на сушу рыба, разбивая ничего не соображающую голову о дощатый пол. Воланд наконец отмер и двинулся вперед, медленно, сильно припадая на больную ногу, каждый его шаг будто вымучен и выверен, чтобы позорно не пасть на колени посреди комнаты. Он весь сейчас — тряпичная кукла, до последней нитки промокшая, его одеяние испорченным шматьем висит на нем, по нему стекают холодные капли, а за его спиной волочатся обугленные, изуродованные ошметки былого златоперого величия, оставляя за собой мутные лужи. Однако, несмотря на то, что сейчас он больше напоминает собой бездомного бродягу, Воланд старается сохранить хоть небольшие осколки привычной гордости, разлетающейся в стороны битым фарфором от каждого хрипа и отложенного шага. «Невыносимый храбрец, для кого ты мучаешься?!» — пролетает в голове Мастера, и он устремляется к Дьяволу, распахивая навстречу руки в объятиях, куда тут же падает Воланд. Мастер чуть тянет его на себя, придвигаясь ближе к печке, медленно опускается на персидский ковер, придерживая свою драгоценнейшую ношу, стараясь причинить как можно меньше новой боли многострадальной конечности. Дьявол жмурится, отчего по лицу стекают новые набухшие гроздья слез, прячется в ямке между плечом и шеей писателя, льня к нему всем телом, словно ища безопасный уголок, где может быть уязвимым и не быть за это наказанным. Уютно устраивается в его жарких, сильных руках, каждой конечностью встраиваясь нужной деталью в правильный паз, спасаясь в сплетенном только для него одного коконе. Тут и там — на острых плечах, руках, шее, груди — в прорехах между полотнищем виднеются царапины, раны, мелкие, едва видимые нити, и крупные, глубокие, но такие же бесцветные, обескровленные. Ступни же обнажены, на них нет не то, что привычных выхолощенных крокодиловых сапог или лакированных туфель с небольшим каблучком, даже треклятых сандалий, и взору открывается болезненный вид истерзанных острыми скалами и раскаленным песком черные подошвы. «Как он еще добрел до дома на таких ногах?..». Мастер ведет взглядом наверх, вдоль голенища, и вопрос в его голове бухает еще громче, потому больное колено Воланда выглядит ужасно: вспухшее, надутое, налитое, кажется, ртутью или жидким свинцом, затвердевшим прямо в сплетении хрящей и сосудов, какого-то багрово-фиолетового оттенка. Мастер издает какой-то хриплый стон, не зная, за что хвататься, осторожно, самими кончиками пальцев выводит рисунок круговыми движениями на бедре, шепча что-то неразборчивое, но странно успокаивающее. Между тем, обезумевший ветер сталкивается с гладкой поверхностью оконных стекол, стремясь выбить их, разбить, пробраться сквозь раму в их тихое пристанище и наворошить свой порядок, гуляя на все деньги. Окна тревожно звенят, противясь давлению, какими бы хрупкими они ни казались, они устоят, снесут все испытания. После всего — останется лишь их маленькая обитель. Тело все еще мелко бьется в импульсивных судорогах, вздрагивая, и Воланд лишь теснее жмется к писателю, обхватывая руками торс. Мастер, пытаясь вернуть силу ставшим отчего-то вялым рукам, гладит напряженную спину, желая расслабить каменные мышцы, осторожно избегая израненного места, откуда растут искривленные палки крыльев. Чуть ли не опрокидывая на себя Воланда, он проходится руками вверх по его спине, собирая изрезанную ткань в складки, добираясь до затылка, придерживая голову одной ладонью, как младенца, бережно и слегка пугливо, страшась доломать, другой же вплетается в растрепанные влажные волосы, выбившиеся из привычной щегольской прически, приглаживая их, спускается к уху и мягко растирает мочку мозолистыми пальцами. Прижимается теплыми сухими губами к влажному лбу, а после притирается щекой к макушке: — Was ist los? — Ein harter Tag im Dienst, nichts , — ответ Мастер скорее не услышал, а почувствовал тоненьким свистом воздуха и движением рта около своей шеи. — Что, трудная душа попалась? — его грудь чуть вздрогнула в коротком смешке, и Воланд насладился глубокой вибрацией, издав какой-то непонятный, полный удовлетворения звук, напоминающий то ли мурчание, то ли шипение. — So ähnlich . — Теперь ты дома. В покое и тепле. Все закончилось и осталось за порогом, — Мастер тихо, мерно покачивался из сторону в сторону, словно баюкая Демона, стискивал его в руках, словно желая спрятать его в своей грудной клетке, укрыть от всех невзгод. Нежность, болезненная, трепетная, до краев наполняла душу, грозя выплеснуться солеными каплями и покатиться по щекам. — Мессир, Вам нужно переодеться, Ваш плащ совсем никуда не годится, — он осторожно отодвинул Воланда, чтобы снять тряпье бывшего наряда. — В Ваших поистине золотых руках я совсем забыл об этих мелочах, — Дьявол не смущенно, а как-то кокетливо улыбнулся, помогая выправить из изорванных рукавов острые локти. — Льстец и подхалим, — по-доброму усмехнулся писатель, доставая из кармана своей вязаной кофты платок, которым начал осторожно промакивать все еще влажные вороные перья, пуша их, расправляя, отчего редкие капли заскользили вниз. Воланд насупился, в секундном смятении, а потом заурчал, встряхивая головой, и трескуче засмеялся. В следующее мгновение он встрепенулся и обронил неловкое «ой», зацепившись когтистыми пальцами за складки мягкой рубашки Мастера, подхватившего это несносное существо под спину и колени, поднимаясь на затекшие ноги. Как-то кособоко пройдя путь от печки до низкого кресла, он сосредоточенно опустил Воланда в его уютную мягкость и сел пред ним на корточки. Воланд, в свою очередь, устало оперевшись локтями на бедра, приблизил свое лицо к нему. Какое-то время они провели в молчании, которое вновь прервал Демон: — Я надеюсь, Мастер, дорогой, что Вы не собираетесь омывать мои ноги. Это может плохо кончиться. — А даже если собираюсь, мне не страшно, — писатель чуть наклонил голову, смотря широко раскрытыми глазами, прямым и красноречивым взглядом подтверждая свои слова. Дьявол легко улыбнулся. — И все же я настаиваю: я справлюсь сам. Прошу, подайте, пожалуйста, халат. Да, вот этот. Вы очень добры, я признателен. Запахнув полы шелкового халата, струящейся легкой тканью спадающего с плеч Воланда ниже колен, почти до щиколоток, он протянул ладонь к вновь сидящему пред ним Мастеру и положил ее на щеку. Нежно погладил большим пальцем загорелую кожу, затем спустился ниже, провел по линии челюсти, пробежался по шее к ключицам, к сокрытому рубашкой и кофтой крепкому плечу, руке, наконец, ладони, сплетаясь пальцами в плотный комок. Мастер смотрел за его движениями завороженно, чуть приоткрыв рот в задумчивости. За стенами домика стало тихо, а, может, их настолько занимало происходящее внутри, что за пределами их личного пространства будто больше ничего не существовало. — Гроза утихла. Дождь прошел и смыл всю грязь и пыль. Пойдем, сейчас там свежо и дышится свободно, — голос Воланда еле слышно звучал даже в полной тишине, царствующей вокруг них. Все еще беспокоясь о состоянии его ног, Мастер так же легко поднял его на руки и понес к берегу моря. Ветер приятной прохладой гладил по разгоряченной коже, ласково ворошил растрепанные пряди челки, сопровождая их до разлитого темной гладью зеркала, в котором отражалось бесконечное иссиня-черное небо с россыпью бесчисленных мириад играючи поблескивающих и мигающих звезд. Аккуратно опустил Демона Мастер, только оказавшись в воде по щиколотки. Холодные, легко набегающие и тут же отступающие волны заботливо окружили ноющие, горящие ступни, обволакивая раны, напитывая их, точно лечебный эликсир, живительной силой. Облегченно вздохнув, все еще не расцепляясь с Мастером рукой, потянув его за собой, Воланд неторопливо побрел вперед — к сияющей полной луне. Когда вода дошла им до пояса, они остановились, смотря на мерный блеск небесных тел, будто звездочеты. — Единственное, что занимало мои мысли в пламени далеких мест, куда закинула меня судьба по долгу службы, — Вы, — прижимаясь правым боком к Мастеру теснее, обронил Воланд. — Я всегда здесь и всегда для Вас. Помолчали, оглушенные собственными признаниями. — Луна красива сегодня, Мессир, — закинул уловку на пробу. — Вы всегда будете красивее, mein Schatz, — отрезая все попытки шутить, губы Воланда утянули писателя в неторопливый, тягучий, нежный поцелуй. Луна поблескивала в глубине ночи, отражая мерцающий свет далеких, но таких родных звезд.