Синтетическая эйфория

      Холодная капля упала на тёмную гладь стола, оставив лужицу и тихий звук. На черной, потертой, местами испачканной бордовыми пятнами поверхности сложил свои руки и полномочия Дазай. Пред ним стоял человек, презирающий маску человечности. Пред ним — книга, в которой есть все вопросы мира и столь же бесчисленные ответы. Пред ним — библия на непонятно-незнакомом языке — отравляющая мозг смесь русского и церковной латыни.       Беспрестанно пахло ладаном, кровью и теплой сыростью, а сладковато-вязкий воздух змеёй ложился на шею и грудь. Душа Осаму болезненно изнывала от полосующей внутренности пустоты, отчаянно требовавшей анархии чувств или их безоговорочной капитуляции. Между двух огней он снова выбрал самый болезненный очаг собственных эмоций, так глупо обжигающий каждую клетку и денатурирующий изначальную суть. Осознание собственного бессилия заставляло вновь и вновь возвращаться к назойливой темной и тошнотворной мыслишке о прекращении жалкой попытки жить. У Дазая все равно не получалось. Все эмоции мерзкие, неправильные и гнилые, непрошенные, они постепенно разъели зыбкие останки его души, обрекая на верную смерть.       И Дазай знал, о если бы разум его был в благом неведении, он знал всё наизусть. До последнего дьявольского слова неровной строки и до отдельной буковки каждого режущего изнутри признания, Осаму с самого начала ясно понимал, чем закончится этот богом проклятый бэд трип.       Но он снова здесь, разбитый на миллиарды кусочков и растерянный по бесчисленным вселенным, полностью разрушенный, но не померкший. Дазай покрыт непробиваемо-идеальной кожей-панцирем, внешнее благополучие коего искусственно сияло, подобно бумажным цветам на кладбище. Их невозможно увидеть завядшими, а тончайшие капельки росы запечатлены на лепестках. Эти прекрасные цветы вечны, но не живы ни на паршивую йоту. Такой же бессмертно-бессменный шут Дазай с его синтетической, проевшей кожу маской. Пусть под ней уже всё сгнило, пусть Осаму уже не может отделить себя от неё, всё это пусть. Только один вопрос бесновался в колоколами гудящей голове: зачем он поддался столь жестокой надежде, дарованной светом?       Свет бел и чист, словно первая звезда в пост, словно сверкающий снег в рождественскую ночь, словно фата нетронутой новобрачной, словно саван безгрешного покойника. Но он тоже ненастоящий. Это не солнце грело своими лучами израненную кожу, это не луна задумчиво-стеснительно отражала свет своей старшей сестры. Это хирургическая лампа, ослепительно белая, вскрывала тело на кушетке одним только свечением, невозможно яркая, не дававшая скрыться безнадежно больному в тени. Искусственный и жестокий, этот свет наполнил изнутри, подарил подобно эфиру хрупкую надежду, но никогда бы не снизошел до живительного тепла.       Таков уж Достоевский. Бескомпромиссный, манящий и совершенно синтетический — первосортный наркотик. Дазай вколол его себе в кровь, заложил взрывчаткой в сердце, вписал корявыми иероглифами в душу, внёс легким движением в чертоги разума и возвёл в абсолют в каждой из известных ему вселенных. Их с Федором встречи рождали эйфорию, а за ней аксиомой следовала бескрайняя пустота, холоднее абсолютного нуля. Подобно электромагнитным полям создавали друг друга эти два чувства. И если эйфория оставляла за собой лишь дикую наркотическую привязанность, то пустота затягивала черной дырой, метафизически неприлично ни чем не заполняясь. Всё исчезало в ней, сколько бутылок, людей и эмоций туда заброшено не было.       Безумный контраст и абсолютно непредсказуемый эффект, который ни одно вещество не смогло бы дать. А потому Дазай принимал Фёдора постоянно, вязал гордиевы узлы на шее, оставлял алые узоры на коже, такие же изумительные как сам Достоевский. Он был всего лишь то влюблен, что не могло укрыться от ультрафиолетового взора демона.       У смерти взгляд приторный, а речи приятные и убаюкивающие словно океан шаврона. У Достоевского волосы как шелк, и кожа как сияние луны. Достоевский равен смерти, а смерть тождественна Достоевскому. Достоевский пах как горящие свечи во время отпевания и как белоснежные лилии на груди покойника. Достоевский носил с собой этот удушающий запах повсюду, и каждое его преступление, и каждое его наказание оставляли сковывающий виски шлейф, обжигающий аромат смерти.       Стук метала о дерево. Дазай поднял глаза и внимательно посмотрел на своего палача. Тот снова неподвижен и холоден, он — главный экспонат выставки ледяных статуй. Достоевский перевел липко-приторный, влажный и душный как воздух в помещении, взгляд с Осаму на пистолет, одиноко лежащий на черной глади стола. «Посмотри как просто, дорогой мой, вот он — выход.» На дьявольском лике не шелохнулся ни единый мускул, но Дазаю не нужны ни движения, ни слова: он словно родился с пульсирующим в венах кровавым шифром.       — Сделай это, и мы встретимся в аду за бокалом вина.       Это — верно. Это — единственный правильный поступок Дазая. Пистолет в руке должен бы холодить кожу, но Осаму не чувствовал ничего, и, проверяя барабан, только отсчитывал пули. Шесть. Число дьявола. Осаму ухмыльнулся, даже здесь случайностям нет места. Если жизнь просто игра, то к черту её. Он слишком устал. Многословные молитвы читать бессмысленно — Дазаю все равно дорога прямиком в ад кромешный, куда черт копыто побоялся бы сунуть, и даже сам господь бог, торжественно-безмолвный и так близко стоявший, не смог бы ему помочь сейчас. Палец на курок, дуло ровно около виска.       Выстрел.       Кровь не в первый раз заполнила пыточный стол Достоевского. Искусные узоры смерти-художницы складывались в древние руны, распадались и вновь сливались в реку, ставшую Стиксом для далеко не первой, но в этот раз совершенно особенной души. Фёдор склонил голову то ли в знак немого преклонения, то ли скрывая волосами неприличную даже для полного одиночества улыбку, и чувствовал что-то похожее на радость.       — Ты был так невероятно прекрасен в своей трагедии, Осаму, настоящее искусство. Иного конца я и допустить не мог, мой всеми святыми проклятый ангел.       Выстрел.