We Built This City On Rock-n-Roll

      Драконий язык не походил ни на какой другой — во всяком случае, из тех языков, что были знакомы Хьялти. На языках говорили словами, которые значили что-то одно (или, во всяком случае, носили не так уж много значений), складывались вместе по подробным правилам, которые напридумывали на все возможные случаи, но Довазулу было на это всё плевать. Плевать с Высокого Хротгара.       Словарь драконьего языка был не так уж и велик, тамриэлик, бретик и альдмерис все были куда богаче по количеству слов. Проблема была только в том, что слова Довазула были практически не ограничены в значениях. Можно сказать «дракон» и иметь в виду «бесконечность», или «опьяняющий миг полёта, когда под крыльями проносится ветер», или «я собираюсь превратиться в дракона прямо сейчас». Может быть, даже «Довазул пережует это всё, парень, как нехрен делать, его же прикрутили прям поверх Эльнофекса». Старым языкам были свойственны всеобъемлющие концепции. Эльнофекс целиком состоял из таких, и Вульфхарт называл его языком мироздания — самым низкоуровневым, который только существовал. Потому что называть языком саму музыку мира было нельзя.       Вульфхарта не слишком интересовало, чего ему, по мнению Мундуса, было «нельзя». И Довазул был точно таким же.       — DIIN!       Гроза полоснула горло, тонкий звенящий ручеек перед ним в одно мгновение застыл ледяной филигранью. Ничего, кроме льда, из стараний Хьялти не выходило.       Тяжело вздохнув, он уселся на землю, скрестив ноги — ждать, пока лёд не даст слабину. По эту сторону гор Джерол весна была ощутимо теплее, чем в Фолкрите, и приятно было наконец чувствовать под ногами что-то кроме снега.       Наконец с ледяных нитей потекли звонкие крупные капли.       — DIIN, — пропела буря его глоткой, и вода послушно замерла — не обращаясь в лёд. Просто замерла вопреки всем законам природы, словно невидимая магия остановила её в движении, вот только магии не было рядом ничуть. Хьялти бы почувствовал.       Вульфхарт говорил, что дело не в Словах силы. Слово — только способ выразить волю, воплощение Голоса; чтобы научиться владеть им, надо было превратить свою волю в клинок. Хьялти и сам ощущал разницу. Когда Вульфхарт начинал Говорить, мир его слушал.       Он пытался заставить воду остановиться, не обращая её в лёд. Заклинание могло бы это сделать: Хьялти скверно владел чарами Изменения, но видел их в действии, ещё давно, на родине. Голос Исмира, когда это проделывал сам Вульфхарт с тем же самым Словом силы, тоже мог это сделать. У Хьялти получались только застывшие ледяные струи. Diin — значило «заморозить», и вода делала именно то, что он ей велел.       — Ты пытаешься уговорить мир к тебе прислушаться вопреки правилам, по которым он существует, — сказал Вульфхарт. — Ты собираешься быть Драконом, Хьялти. Не уговаривай. Прикажи и заставь его подчиниться.       Именно этим он и занимался, но мир это заботило мало. Говоря откровенно, миру было довольно-таки насрать.       — Когда ты держишь в руках меч, ты же не уговариваешь врага нанизаться на него самостоятельно, — Вульфхарт старался сдерживать смех, но без особого успеха.       — Так то меч, — резонно возразил Хьялти, — а здесь у меня только Слово.       — А что, между ними есть какая-то разница?       Хьялти, не поднимаясь с земли, с раздражением рявкнул на ни в чем не повинный ручей Слово мороза. Без особых стараний — просто чтобы поорать от души.       Буря хохотала внутри. Она пришла с Атморы, где между мечом и словом никто не делал различий, потому что это ещё зачем, если слова и так значат всё подряд.       — Однажды у тебя получится, — обнадеживающе пообещал Вульфхарт. Вышло бы убедительней, если бы он не давился смехом. — Точно-точно.       — Ага, — хмыкнул Хьялти и опрокинулся на спину. Мягкая трава Сирода щекотала голую шею. Здесь, в предгорьях Джерол на самом северо-западе центральной провинции, было куда теплей, чем на перевале, но ещё не мучительно жарко, как в южных лесах.       Лагерь был разбит глубже в низинах. С каждой пройденной милей папоротники становились гуще и гуще, пока не переходили в бескрайние зеленые джунгли. Леса Сирода лучше самых надежных войск стерегли Нибенейскую долину в центре провинции; пробиться туда Хьялти сейчас даже не мечтал. Им нужны будут западные города, аванпосты ближе к Нибену, и гораздо больше людей.       Кулекайн вёл переговоры с Брумой. Северный город не был частью Коловии, но нордского влияния там было больше, чем во всём Сироде, и местного правителя вполне можно было склонить к мирной присяге — особенно после того, как гроза промчится по раздробленным графствам Запада.       И она промчится. Никто не сумеет её остановить.       Хьялти сощурился в небесно-голубую высь. Там давно уже не было драконов, с тех самых пор, как последних из них истребил первый король Скайрима — Харальд, проживший на свете сто восемь лет и обратившийся в пепел, чтобы вернуться позже под другим именем. Он возвращался так много раз и каждый раз умирал. Все северные песни — о славной смерти, или о славной жертве, или о том и другом.       Корона Бурь беспокойно заворочалась в груди, почуяв воспоминания о себе. Хьялти осторожно вдохнул и выдохнул хмельной весенний воздух, успокаивая дух мёртвого короля. В диких запахах Сирода не было и тени пепла.       Легкие облака над ними были похожи на перья диковинных нибенейских птиц. Земле Сирода ни к чему были драконы, хватит и тех, что летят на его знамёнах; Корона Бурь была его, и когда он Кричал, ему казалось — пусть всего лишь на эти секунды, пока гремело над землей эхо Голоса — что ему хватит сил взять себе титул Дракона. Потом гроза затихала снова, и он становился таким же, как был: смертным. Под знаменем, украденным у мертвецов.       Хьялти глубоко вздохнул и поднялся с травы. Пора было возвращаться в лагерь: он перестал Кричать, и скоро солдаты забеспокоятся, куда пропал их генерал.       Над северо-западными предгорьями Сирода поднималась пронзительная голубая весна восемьсот пятьдесят второго года Второй Эры.

***

      Коррол сдался почти без боя. Графиня Джерил, далекая наследница первого графа Коррола, получившего титул за проявленную в битве Белого Прохода доблесть, успела собрать четыре сотни мечей к тому моменту, как Хьялти подвёл армию к стенам города. Если бы стены что-то значили для Голоса Вульфхарта, у графини был бы шанс перестоять осаду и удержать Коррол, но Хьялти разметал в щепки городские ворота одним Криком. Тяжелые железные брусы засова, способные выдержать удары тарана, вырвало с мясом и погнуло, как медную проволоку.       Его войско хлынуло внутрь под стрелами коррольских лучников, пытавшихся остановить их с уцелевших сторожевых башен, и Хьялти в этот раз задержался позади. Он посмотрел на ещё стоящие куски стен — на эти башни, на которых стрелки графини отчаянно пытались удержать лавину вошедшей в город армии — и подумал, что ему хватило бы всего нескольких Криков, чтобы превратить Коррол в руины, как заметенный снегами Хролдан. Всего несколько Криков, и никто больше не осмелится встать у него на пути.       Он воззвал к Короне Бурь и потребовал присяги от лордов Коррола, глядя прямо на обнаженный перед ним город. Его Голос прокатился по улицам и ударил в окна графского дворца, выбив витражные стекла.       В тот же день леди Джерил и лорд Мотьер принесли клятвы верности королю Кулекайну и признали Коррол частью Коловианских владений. К закату солнца над городским замком развевался на ветру новый флаг, и Хьялти отдал за это всего несколько десятков своих солдат — тех, кого успели забрать к богам стрелы лучников и короткая схватка внутри городских стен.       Гроза ворчала в груди, она хотела собрать с Коррола кровавую жатву не хуже той, что досталась ей в ричменских снегах. Хьялти ответил ей, что не во всех землях Тамриэля вопросы верности решаются так же, как на Севере; люди Коррола могли стать его солдатами в грядущих сражениях, и не каждое из них будет столь же легким. Род Джерил и род Мотьер были отныне у него в долгу: у него, не у Кулекайна, пусть он и говорил от имени фолкритского короля.       Невыкричанный Голос скреб нутро. Когда Хьялти выходил из Коррола, забрав с собой сотню местных лучников, он выдохнул Ту’ум ещё раз, напоследок: Словами верности, и те отзвучали в каждом переулке от нищих трущоб до ворот замка.       Каждый приносил свою присягу. Даже Драконы.

***

      — Береги-ись!       Вжух. Вжух.       Под ноги Хьялти упали корчащиеся обрубки лиан — их начисто срезали призванные магом лезвия. Сиродские лианы были живыми и любили лакомиться чужой кровью, например, вздергивая зазевавшихся дураков в своих петлях или душа их в переплетениях мангровых корней. Хьялти вытер пот со лба. Он не рисковал снимать свою зачарованную кирасу даже в сиродской одуряющей духоте, но от сломанной шеи доспех помогал скверно, да и Кричать с пережатым горлом не выходило.       Тихо, но очень искренне он пожелал джунглям Сирода гореть в самых жарких огнях Обливиона, а каждой твари из этих джунглей — познакомиться с десятком дэйдрических палачей и лично Молаг Балом в День Призыва.       — Спасибо, Чарил.       Чарил, один из немногих магов в его армии, кивнул и затерялся снова среди солдат. Он не желал таскать на себе фунты стали по джунглям, полагаясь на свои заклинания, и только приказ Хьялти заставил упрямого коловианца носить хотя бы кольчугу.       И ведь это были даже не те джунгли, что окружали Срединные земли. Западные леса Сирода были реже и безопасней, хотя бы и потому, что местные не так уж сильно стремились расставлять по мангровым зарослям ловушки и засады. Боевые маги востока славились своими дурными привычками оставлять невезучим дуракам, забредшим на их земли, неприятные сюрпризы.       Проводник из Коррола ещё раз сверился с картами.       — К концу дня будем у Эленглинна. Это на полпути к Скинграду, милорд.       Хьялти, сроду не бывший «милордом», кивнул и махнул рукой: выдвигаемся.       По густым лесам Сирода, грохоча железом и с трудом прорубая дорогу обозам на узких тропах, медленно ползла на юг армия будущей Коловии.

***

      Голос разодрал ему всю глотку, и в голове бухало тяжелое эхо: попался под заклятия скинградских магов. Хьялти сплюнул кровь под ноги. Едва ли он мог бы выжать из себя ещё хоть один полноценный Крик, но именно поэтому он вёл за собой армию.       Последний страж графа Тарона затих на полу с перерезанным горлом. Граф Тарон, белый как мел, ещё сжимал в руках свой меч, который, судя по неловкому хвату, не брал в руки с юных лет.       — Я не могу пойти на такие условия, граф, — шепотом сказал Хьялти. Каменные стены не пропускали криков и звона стали, что доносились бы с городских улиц, и в зале стояла безупречная тишина: его доверенные солдаты замерли за спиной, мечники и маги, штурмовавшие графский замок вместе с ним. — Я протащил несколько сотен воинов через джунгли и оставил там больше могил, чем в Корроле. Мои люди устали, они голодны и злы на весь Нирн… в особенности на ваш проклятый Сирод… и вы предлагаете мне отплатить им речами о светлом будущем?       Граф Тарон успел собрать почти восемь сотен солдат для обороны Скинграда. Они слишком долго ползли по джунглям, и сиродский запад — Анвил, Кватч и Скинград — встретил их во всеоружии. Осада города была мучительно долгой и кровавой даже с Короной Бурь.       — Я предлагаю союз между родом Тарон и родом короля Кулекайна, — голос графа, к его чести, почти не выдавал страха. — Я — Хейм Тарон, правитель Скинграда и части земель Сирода. Ваш сюзерен будет судить о моих условиях, а не вы, генерал.       Хьялти улыбнулся.       — Мой сюзерен далеко, — еле слышно прошептал он, — и не его армия стоит у вашего замка.       От каждого слова во рту становилось солоней. Он начинал понимать, почему Вульфхарт не любил долгие разговоры.       Граф Тарон окинул взглядом солдат за его спиной.       — Это предательство слова, — ровно сказал он. — Король Кулекайн…       Хьялти вогнал фут стали ему в грудь быстрее, чем правитель Скинграда успел хотя бы поднять свой меч для блока. Тело свалилось у его ног бессильной мертвой куклой, как и все те, кого он оставил позади.       Воины за ним не шевельнулись. Сирод сплавил их воедино, как сплавляют куски металла в один разящий клинок.       Хьялти стащил с головы шлем и обернулся. Он не был уверен, что оставил бы правителя Скинграда в живых, даже если бы тот согласился отдать ему город безо всяких условий, и в глазах его людей читалась та же усталая голодная злость. Каждый из них поклялся бы перед Кулекайном, что граф Тарон сам отказался сложить оружие.       — Отныне Скинград — земли Коловии, — сказал он, попытавшись повысить голос. Тот предательски сорвался, не выдержав, но воинам перед ним не было до этого дела: часом раньше его Крики сметали в сторону стрелы, предназначенные для них. Хьялти продолжил шепотом. — Поднять флаг над замком. Золото и трофеи поделите с солдатами. И полегче с ними в первые дни.       Светлое будущее Коловии близилось с каждым шагом, но до него было ещё далеко. Его люди хотели награды за отданную ими кровь, а ждать светлого будущего без нее не хотели.       Хьялти предельно ясно их понимал.

***

      Близость Абесинского моря заставила джунгли неохотно отступить от побережья. Марш давался в разы легче, за что каждый солдат в оставшемся войске ежедневно благодарил богов, и все-таки Хьялти не мог отделаться от странного чувства, зудящего у него в висках.       С этой землей что-то было не так.       Она выглядела совершенно обычной, и он попросил Чарила проверить всё вокруг на наличие магических следов, но тот только развёл руками — это был точно такой же кусок западного побережья, что и вчера, и позавчера. Высокая трава пригибалась под ветром, редкие деревья бросали на неё тень, спасая от жаркого золотого солнца. Никаких следов старых айлейдских городов, где могла сохраниться их магия, никаких следов, что мог бы выявить Шепот. Земля как земля.       — Здесь что-то не так, — пробормотал Хьялти, оставшись один. — Клянусь кровью, здесь что-то не так. Вульфхарт! Ты ведь тоже чувствуешь это?       Голос Бури молчал непривычно долго, прежде чем ответить.       — Да.       — Что здесь произошло?       — Когда-то здесь был город. Айлейдский город.       Гроза у него внутри выдохнула: Селедил.       Мир потёк, как расплавленное стекло. Хьялти попытался удержаться за него, удержать его, и не сумел — цвета таяли, смешиваясь воедино, и их Имена сливались в одно, их Тона сливались в один, в разбитое мгновение Времени, пока наконец…       Он увидел его перед собой: то, что Вульфхарт называл Селедилом, Именем, которое перестало быть. То, о чём кричало эхо, колотящееся в его висках, и он не замечал, потому что думал, что ступает по траве, которая растёт из твёрдой земли, но тут не было ни травы, ни земли, только безжизненное Серое, в которое он взглянул и рухнул, как в пропасть, у которой не было ни конца, ни начаNULLNULLNULLNULLNULL       Вульфхарт выдернул его Криком. Хьялти отшатнулся прочь, не удержался на ногах и неуклюже прокатился по земле, слава Камню Королей, по земле, которая была почти настоящей. Этого хватало. По сравнению с Селедилом этого хватало с лихвой.       Он уставился в синее небо, пытаясь перестать помнить об этом, но память не уходила. Он не мог заставить её.       — Я знаю, почему я помню это, — задумчиво сказал Вульфхарт, — но я понятия не имею, как это сумел вспомнить ты.       — Я не мог видеть это по-настоящему, — выдохнул Хьялти, — но я видел… или слышал…       Его затошнило, когда он подумал об этом снова. Его разум хотел избавиться от этих воспоминаний. Даже он понимал, что их не может существовать.       — Что это такое?!       — Здесь Пелинала перекинуло в Безумие по полной. Он шёл по Сироду и обращал всю Память на своём пути в NULL. Надо сказать, никто из тех, кто выдумал эту чудесную затею с супероружием по подобию Ремана, такого не предусмотрел, поэтому эта функция не была даже задокументирована.       — Что?!       Барабаны грохотали у него в груди каждой из четырех граней.       (они сами сделали её неотъемлемой частью мира и поняли это слишком поздно)       — Ничего себе. Тебя что, тоже накрывает миф-эхом?       (были готовы пойти на подобный риск)       Хьялти все-таки вывернуло на траву.       — Вирус, — выдохнул он, отплевавшись. Эпохи и образы, намертво впечатанные в мир — он не знал, чьи — кружились в его памяти, то поднимаясь к поверхности, то исчезая снова. Как слоящаяся радуга на воде. — Как… грубо с их стороны.       — Всю жизнь это говорю, — ответил Исмир. Или какая-то его часть. — На правду, конечно, не обижаются, но ведь всё равно обидно. Слушай, а всё-таки, как ты можешь слышать моё миф-эхо?       — Я ведь ношу твою Корону, — слабо пробормотал Хьялти, — может, поэтому?       На самом деле, он не знал.       Хуже того — Вульфхарт не знал тоже.

***

      Западная кампания длилась до зимних месяцев. За неполный год Хьялти Коронованный Бурей меньше чем с тысячей солдат сделал то, что казалось невозможным; в Корроле, Скинграде и городах у побережья ветер трепал флаги короля Кулекайна.       Их осталось три сотни — половина тех, кто перешёл с ним Джерол в начале года — когда на обратном пути, в Корроле, их нагнал гонец с королевским приказом.       Северо-западным соседям не понравилась идея объединенной Коловии. Бретонско-нордская армия пересекала Джерол, и надо было закрыть ей выход в Сирод, пока не стало поздно. Войска Кулекайна, ожидавшие новой весны до марша через горы, были слишком далеко.       — У меня всего три сотни, — повторил Хьялти, глядя в лицо гонцу. Маг после длинного телепортационного прыжка был бледен и стоял на ногах не слишком крепко, но Хьялти было плевать. — Три сотни уставших солдат, прошедших сиродские джунгли до моря и обратно.       Едва ли лорды Хай Рока привели с собой намного больше, скайримские ярлы почти все поддерживали Кулекайна — нордская часть армии могла быть разве что из западного Предела — но это ничего не значило. Они собирались перезимовать в древней крепости, стоявшей вплотную к неприступному горному склону. К ней вела только одна дорога.       Даже с Голосом Вульфхарта — Кулекайн отправлял его людей на смерть, и знал об этом, и Хьялти знал об этом, и все они знали об этом, но другого выхода просто не было.       Он отправил гонца обратно с подтверждением: они встретят вторжение у Санкр Тора.       — Это будет прекрасная смерть, — уверенно сказал Вульфхарт. Корона Бурь пылала всё так же ярко, и как будто даже ярче, чем раньше. — Поверь мне, парень, Санкр Тор — отличное место. Мы там уже умирали.