Bloody hands of love

      Кровь. Много крови. И боль. Только где? Кажется в руках. Может в голове, или горле, или душе, или черт знает где ещё. Везде. Вот он, правдивый ответ.       В руке колит, режет и жгет. Рецидив. Блять. Снова. Ты же обещала — проносится в голове, но мысль теряется среди таких же хаотичных в затуманенном сознании. Нужно встать. А нужно ли? Она знает ответ и поэтому пытается, опираясь на раковину, не упасть на дрожащих ногах и подняться. Конечно с первой попытки не удается. Как и тогда. Как всегда. Но стоит отдать должное — она пыталась, всегда пытается прыгнуть выше головы. Ладно, пора попробовать ещё раз. Нужно хотя бы прекратить протирать холодные и кровавые полы в ванной, дальше она знает что делать. Может стоит собраться с мыслями, но, черт возьми, как если в голове их столько и ни одна из них не придаёт сил. Ты просто обязана попробовать. Обязана, обязана, обязана. Она знает это, но не помнит кому обязана. Да, что таить, она, и как в ванной с лезвием в руках оказалась, не помнит. И встать всё-таки стоит, полы холодные. Опираясь на тумбочку, стены, зеркало над раковиной и на всё, до чего можно дотянуться, выпрямить ноги все же удается. В свое отражение смотреть не хотелось. Она знает что увидит там. Черные и грязные, обрубленные ножницами с кухни по самые лопатки, волосы. Обычные женские черты лица, пирсинг в ушах и брови. Ещё карие глаза. Но кажется не совсем карие. Она назвала их хейзел. Она, она, она. Кто она? Кажется в затуманенной голове появился свет. Ангел. Точно, почему ты забыла?       Оторвав мыльный взгляд от стены пришлось упереть его в руки. Мерзость. Предплечья были покрыты сочащимися кровью ранами, оставленными над старыми шрамами. Вот чёрт, она держалась в ремиссии полгода и что теперь? Если бы её спросили какие эмоции она испытывает, ответ был бы неутешителен. Ярость, отвращение, ужас и возможно стыд. И все это направленно на себя любимую, отлично. Встав наконец без поддержки на ноги, девушка прошлась взглядом по комнате. Кошмар. Все, все было красным и до жути страшным казалось бы, если бы точно такие же сны не посещали её по ночам. Может это стало реже, где-то один — два раза в две недели, но точно не давало расслабиться полностью. Как по инерции девушка встала, ноги не переставая тряслись. Протянув руку к одному из шкафчиков, она чуть пошатнулась, но схватилась за ручку, открыв дверцу. Аптечка, так знакомая в прошлом, быстро оказалась в её руках. Перекись, вата, антисептик, водонепроницаемый бинт — все что ей сейчас нужно. И выкурить сигареты так две. Перекись быстро смочила ватку и капнула на пол. Приложив марлю к ранам, девушка поморщилась. Дальше все пошло по памяти: промокнуть мокрую руку об сухую вату, обработать порезы антисептиком, намотать бинты. И в таком же порядке обработать вторую руку, не подпуская к себе ни одной мысли. Безразлично осмотрев проделанную работу, девушка сложила аптечку, и не удосужившись убрать её на место, оставила на краю раковины. Закружилась голова, хотелось есть, но она знала, что выблюет все съеденное через полчаса. На подкашивающихся ногах девушка покинула ванну, выключая свет. В остальной квартире стоял прелый воздух с добавлением сырости. Отвратительно. Сколько она провела в беспамятстве? День, два? Может быть. Дойдя до окна, девушка распахнула его. На подоконнике лежала полупустая пачка сигарет. Прикурив одну и сев на подоконник, она стала наблюдать за ночной жизнью Парижа. Город любви. Любовь, любовь, любовь… — Любовь!       Любовь? Кто в своём уме назвал бы её любовью? Рене. По телу прошёлся электрический ток. Она вспомнила. Вспомнила их первую встречу в Булоне, вспомнила свидания в каком-то кафе со столиками на улице, вспомнила их первый поцелуй со вкусом клубничного мороженого на четырнадцатое февраля. Она помнила мурчание кошек, которых гладила Рене, помнила мягкие руки, обнимающие её по утрам. Она помнила то, как эти мягкие руки обматывали её предплечья после последнего до этого рецидива. Помнила как уходила в свою квартиру неделю назад, обещав позвонить, но так и не набрав тот заветный номер.       Стало страшно. И стыдно. Что если она подумала, что я не хочу её больше видеть? Мысль пронеслась в голове со скоростью света и заставила соскочить с подоконника, предварительно потушив сгоревшую до середины сигарету о пепельницу, что так удобно стояла рядом. Девушка принялась искать свой телефон в прихожей, помня, что вроде именно там она оставила его неделю назад, со скоростью на которую была способна в её состоянии, что было недостаточно быстро по её мнению. Однако найти мобильный она не успела. Входная дверь позади неё хлопнула, закрывшись и впуская девушку с миловидной внешностью, длинными белыми волосами и небесными глазами. Ангел. Лицо, что всегда было озарено маленькой улыбкой и влюбленным взглядом предназначенным только для одной, сейчас источало боль, отчаяние и беспокойство. Блять, это плохо. — Мизерия, — выдох, наполненный облегчением. Лёгкая улыбка тронула губы Рене, и она чуть приблизилась к замершей посреди коридора девушке. — Рене, я… — начала была та, но договорить не смогла. Да и не знала что говорить. «Слушай, просто я валялась неделю в депрессивном состоянии из-за того, что мне позвонила моя мать и снова обвиняла меня в том, что её муж сейчас сидит за изнасилование. А потом я просто опять резала свою плоть, так что не могла ни позвонить, ни ответить тебе. Ты уж прости». Мизерия не думала, что это тот ответ который ожидала Рене. — Я просто… — Не нужно, любовь, — вот такая она, её ангел. Никогда не просит того, что вроде должна получить, оставляя выбор за Мизерией. — Я рада что ты в порядке, — кажется в её словах чувствовалось сомнение, потому как она посмотрела на её руки, покрытые бинтами, и снова подняла взгляд на девушку. — Я никогда не была в порядке, — вырвалось из её рта. Рене взглянула на неё тем самым взглядом, обозначающим «Я знаю что ты бы хотела быть в порядке». С Рене так всегда, она смотрит так, будто все знает и понимает, не давит, не требует, лишь надеется на доверие и правду. Мизерия ей её даст. Всегда даёт. — Ты все обработала? — спрашивает ангел, и Мизерия тает от благодарности и любви к ней. Получив в ответ кивок, потому что она не может говорить сейчас много, Рене улыбается чуть шире, снимая пальто, и вешает его на крючок, — тогда хорошо. Лёгкая улыбка скользит по лицу Мизерии и она отказывается её прятать.       Вместе они идут в спальню, где не заправленная огромная кровать, нараспашку открытое окно, телевизор, висящий напротив постели и шкаф, огромный чтобы вместить все вещи, вывезенные из дома матери Мизерии. Рене закрывает окно и, обернувшись к девушке, смотрит на нее своими сапфировыми глазами. И та медленно умирает, падает, но она не против. Сев на кровать, Рене говорит: — Ты хочешь чтобы я осталась и помогла? — и Мизерия паникует, потому что она не хочет отпускать девушку. Не сейчас, пожалуйста! Видимо её паника все же отразилась на лице, потому что Рене добавляет, — я не говорю что хочу уйти, любовь, я лишь спрашиваю твоего мнения. — Нет, останься, — звучит так жалко, что девушка морщиться, — я не хочу чтобы ты уходила, — продолжает она и садится рядом с ангелом. — Хорошо, — спокойно говорит Рене, а затем спрашивает, — Можно я тебя обниму? — робко и не отрывая взгляд от ореховых глаз. Мизерии не нужно думать много, она знает, что скучала, знает, как сейчас нуждается в девушке. — Да, — произносится так тихо и чувственно. Рене медленно кивает и приближается к девушке, кладя свои руки ей на плечи. В ответ Мизерия подается вперёд, закрепляя свои руки за спиной Рене, не слишком сильно, чтобы не повредить раны, и кладет свою голову ей на плечо, медленно вдыхая запах её карамельных духов, наслаждаясь.       На душе становится спокойно и тихо. Дом. Вот что олицетворяет её ангел. Рене это доверие, это любовь, такая нежная и ласковая, что её хочется вшить в себя.       Мизерия не знает сколько они так просидели. Десять минут, час, а может год. Какая разница если ей слишком хорошо в объятиях Рене. Теперь все будет хорошо, она уверена. Её ангел рядом и она справится. Мягкие поглаживания по плечам отдавались уютной тяжестью в сердце.       Но даже самые теплые объятья приходится разрывать и Рене идёт в ванную, отмывать кровь от раковины и пола. Мизерия убирала комнату, пока её девушка занималась уборкой и выброской лезвий. Если вы спросите, Мизерию нравится ли ей так проводить эту ночь, она бы непременно сказала бы: нет. Потому что она бы хотела быть в порядке с Рене в кровати, обмениваться нежными поцелуями, а не собирать окурки по всей квартире. Но слава богу, в которого она не верила, все было закончено. Комнаты вычищены и проветрены, ванная вымыта и кровать была застелена новым бельем. Как будто ничего и не было.       Но всё-таки было то, что терзало Мизерию. Она боялась. Боялась, что Рене не простит за нарушенное обещание, что станет испытывать к девушке отвращение. Скажет как она жалкая раз не смогла противостоять самой себе. «— Ты никчёмная девица! Ты должна была быть нормальной! Неужели не смогла откинуть все эти мысли о поцелуе с девушкой? Отныне ты мне не дочь». Они все её покинули, оставили и выбросили из жизни, заставив уехать из родной Калифорнии. Она не хотела терять и Рене, не тогда когда была счастлива и забывала о всех словах, что говорили ей. Она забывала о неблагодарной, о отвратительной, забывала о грязных руках отчима на её теле и о маленькой шлюхе, которой нравилось все это и которая просто притворялась, рыдая как сука. Мизерия ненавидела то, что верила всем этим словам, ненавидела чувствовать контроль только при разрезании своей плоти.        Тихие шаги послышались сзади девушки, стоявшей перед кухонным столом. Запахло карамелью, и тепло разлилось в сердце Мизерии. — Ты хочешь есть? — шёпот разрезал тишину, стоявшую в полумраке кухни, — Я могу что-нибудь приготовить. — Я ничего не хочу, — самый честный ответ, на который она была способна. Она ничего не хотела большую часть своей жизни. И только спустя девятнадцать лет у неё появился человек, который может помочь чувствовать и хотеть. Было почти интимно — говорить о своих слабостях другому человеку, но они прошли этот этап пару месяцев назад. — Это нормально, — сказала Рене, осматривая скудное содержание холодильника, — мы можем приготовить карри после того как сходим в магазин, — предложила девушка. И, о чёрт, она любит её. Карри — единственное что Мизерия неизменно обожает с подросткового возраста. — Ммм, думаю можно, — почти безразлично бросает девушка, полностью разворачиваясь к Рене, облокотившись на стол позади.        Рене подходит ближе, заглядывая в глаза Мизерии и, видимо найдя то, что искала, кивнула, протягивая руку. Милая улыбка засветилась на лице девушки, после того, как за её ладонь взялись.

***

       Им повезло, круглосуточный супермаркет был расположен в паре кварталов от дома Мизерии. Они бродили между пустых стеллажей, рассматривая продукты, и кладя нужные в корзину. Оплатив все покупки, которые поместились в два пакета, девушки взяли по одному и отправились обратно в квартиру.        Заходя в дом и закрывая двери на пару оборотов, они входят в прихожую и снимают верхнюю одежду с обувью. Мизерия, подхватывая пакеты, относит их на кухню и ставит на стол. Рене тихими шагами следует за ней, молча предлагая свою помощь в случае необходимости.        Вместе они нарезают мясо с овощами и тушат их. Рене принимается готовить соус, пока Мизерия занята варкой риса.Покончив со всем этим и дождавшись готовности, они накладывают еду в тарелки. Рене усаживает девушку на стул и сама достает столовые приборы, передавая их Мизерии.        Девушки едят молча, время от времени кидая друг на друга взгляды. Карри получилось просто восхитительным и съедалось почти за рекордные минуты. Загружая посудомоечную машину после того, как они закончили, Мизерия снова задумывается о том, что сейчас чувствует Рене. — Любовь, ты идёшь? — звучит голос из спальни, и все переживания не на долго откладываются, — Не хочешь принять душ? — Да, сейчас, — отвечает девушка и заходит в комнату за уже подготовленной одеждой. — Иди, я пока найду что нам посмотреть, — говорит Рене, улыбаясь и беря пульт от телевизора с тумбочки. В ответ ей служит лишь кивание и топот уходящей Мизерии.        Принять душ стоит многих сил, в без того уставшем теле девушки. Снимая с себя одежду и кладя её в стиральную машину, она радуется, что забинтовалась водонепроницаемыми повязками. Встать под теплую воду уже легче. Мизерия выдавливает себе на руки кокосовый гель и медленно намыливает худощавое тело. Застывшие мышцы наконец расслабляться под водой, позволяя девушке прикрыть глаза. Тело почти не ломит, когда она берет шампунь и наносит его на голову. Намыливая и смывая с себя остатки геля, Мизерия втирает кондиционер в волосы, и беря полотенце и заматывая его на голову, выходит из душа. Находя на крючке другое полотенце, девушка вытирается насухо и одевает широкую футболку для сна и пижамные штаны.        Она выходит из ванной, уже суша волосы полотенцем, и подходит к дверному проёму в спальне. Из комнаты доносятся звуки какой-то старой комедии и в груди снова разливается тепло. — Хей, ты чего там стоишь? Иди ко мне, — произносит Рене, отрывая взгляд от экрана, и хлопает ладошкой о место рядом с собой на кровати.        Не найдя причин отказаться, девушка проходит вглубь комнаты и падает в объятия Рене, утыкаясь носом между её плечом и шеей. Родной запах возвратил переживания о их отношениях, и Мизерия напряглась, предчувствуя серьезный разговор. Видимо почувствовав её напряжение, Рене чуть отрывает её от себя и смотрит в глаза: — Что-то случилось? — в голосе сочится не скрытое волнение и Мизерия сглатывает. — Мне жаль за то, что случилось, — быстро выпаливает она, не смотря в глаза девушке, — я знаю, что подвела тебя, нарушив обещание и мне стыдно за это, — её плечи осунулись и Мизерия сомневалась в решении начать этот диалог.        Тишина затягивается и она решает опустить взгляд на Рене. Глаза девушки расширены, излучая тревогу и смятение, в то время как губы приоткрыты, выкладывая нечто похожее на «о». Наконец придя в себя Рене говорит: — Боже, Мизерия, ты не виновата в случившемся. Я знаю, как тебе трудно, и никогда бы не подумала тебя обвинять. Это твоя травма и она будет влиять на тебя. Плевать на то обещание, я люблю тебя и буду с тобой рядом пока ты позволяешь мне, — слова слетают с губ девушки пока глаза Мизерии наполняются слезами, потому что никто никогда не верил ей, не понимал и не принимал. — Я…я люблю тебя, — произносится шёпотом в перемешку со всхлипами, и следующее что чувствует Рене это руки обвивающие её шею. — Я тоже люблю тебя, — улыбаясь краями губ, мягко произносит девушка, обнимая Мизерию в ответ.        Вот он, дом и то чувство комфорта, что никогда не было связано с домом детства. Дом Мизерии был наполнен криками, руганью и звуками побоев. Здесь, в объятиях Рене, она слышала только звуки сердцебиения и дыхания девушки. Здесь было безопасно и умиротворенно. Теперь она знала, что будет счастлива настолько, насколько ей это позволено. И если футболка Рене на плече была мокрая, обе девушки промолчали об этом.        Я знал, что ты придёшь. Но не хотел быть громче, чем дождь.